Бизнес и Культура

Бытие и вера (ч. 2)

РАСПЕЧАТАТЬ СТАТЬЮ...

ПРОДОЛЖЕНИЕ.
См. НАЧАЛО Бытие и вера (часть 1)

 

Чувственность

Благодаря внутренней противоречивости воля объективируется посредством количественно-качественного мира – мира чувственной материи.

Фейербах, оттолкнувшись от чувственности как основного принципа бытия, пришел к формуле «натурализированной» любви: Человек = Мужчина + Женщина.

Маркс, отказавшись от «невыносимой», как выразился не склонный к семейной жизни Энгельс, фейербаховской любви, остался наедине с голой материей, которую нестрашно и нестыдно насиловать.

Его недолгий почитатель Маркс, отказавшись от «невыносимой», как выразился не склонный к семейной жизни Энгельс, фейербаховской любви, остался наедине с голой материей, которую нестрашно и нестыдно насиловать.

Отсюда – марксовское понимание практики не как поступка, соотнесенного с нравственностью (а именно так понимали практику до Маркса все мыслители с древности до Канта включительно), а как опирающееся на знания, науку преобразование материального мира.

Марксизм – это иудейский вариант антропологического материализма Фейербаха без немецкой «мещанской» сентиментальности, «зато» с выгодой, пользой (телом).

Марксизм – это иудейский вариант антропологического материализма Фейербаха без немецкой «мещанской» сентиментальности, «зато» с выгодой, пользой (телом). У Маркса центральным понятием стало не кантовская нравственная категория «достоинство», а категория экономическая – «стоимость» как эквивалент свободы.

Его (как и ранее Адама Смита), похоже, проплачивали не только Энгельс, но и Ротшильды (существуют развернутые версии экономистов на этот счет). Неслучайно марксизм как учение о бытии, так и не прописанное в деталях Марксом (он очень хотел заняться этим после написания «Капитала», но физически не успел – умер) более всего реализовался в США, а не в России.

в Америке богом стал доллар, а про человека говорят «сколько он стоит», разумеется, в долларах. А в России говорят: «Чего он стоит».

Только в Америке богом стал доллар, а про человека говорят «сколько он стоит», разумеется, в долларах. А в России говорят: «Чего он стоит».

Шопенгауэр, а еще более Ницше, совершили подмену, в сущности, обман (или самообман?), выдав эстетику (чувственность; так с древнегреческого переводится это слово) за свободу. Эстетическое (особенно музыка как проявление воли к жизни) заменило им и любовь , и мораль, и религию.

Отсюда – их эстетствующий снобизм как средство иллюзорной компенсации их натуральной неполноценности, асексуальности и других психических отклонений. Отсюда – их неприязненное и высокомерное отношение к материи как рождающему началу (матери). Отсюда – их симпатии к древнеиндийской «религии фантазии», в которой они видели волюнтаризм фантазии, но не заметили веры. Отсюда – их антисемитизм и воинствующий антихристианизм.

вера – самое верное средство от того, чтобы не спиться, не покончить самоубийством (сразу или постепенно, т.е. с помощь наркотиков), не сойти с ума.

Известная предрасположенность Шопенгауэра к безумию и полное сумасшествие Ницше, в которое он впал, не выдержав озарения о вечном перерождении душ за двенадцать лет до своей телесной смерти, по всей видимости, усиливались или провоцировались их богоборчеством.

Убирая за скобки вопрос о предмете веры и мистицизме, можно даже сказать, что вера – самое верное средство от того, чтобы не спиться, не покончить самоубийством (сразу или постепенно, т.е. с помощь наркотиков), не сойти с ума.

Рассудок

Дифференциация чувственного мира образует формы и связи, структуру всего существующего, которая «схватывается» и анализируются рассудком, сопровождающегося новой ипостасью воли – способностью суждения (по-русски, смекалкой).

Свобода тут возможна только как примирение с необходимостью посредством познания (принцип Спинозы «свобода как познанная необходимость», который часто приписывают Марксу). Крайняя форма примирения – это христианское смирение как ответ на жестокую бесчувственность сущего: «Возлюби врага своего». Или совсем по-народному: «Бог терпел и нам велел».

только бытие придает, или привносит, смысл существованию. Смысл, который нельзя найти. Можно лишь не утратить.

Призыв к смирению – это попытка уберечь человека от гордыни и неизбежно следующих за нею уныния, отчаяния, утраты надежды и смысла. Тогда как только бытие придает, или привносит, смысл существованию. Смысл, который нельзя найти. Можно лишь не утратить. Плутая в дебрях существования, ничего, кроме бессмысленной материи и бесчувственной информации о ней, найти нельзя.

Альтернативой примирению может быть только бунт против естественной необходимости, подчинение ее человеческому произволу, практика как деятельность по преобразованию материального мира, как «информационный передел» мироздания, в том числе генная инженерия и клонирование, как богоборчество и даже сатанизм, разрушающий порядок мироздания и превращающий посюсторонний мир в сущий ад, дорога к которому, как известно, устлана благими намерениями.

Разум

Разум опосредует всё и вся. Собственно, логика как «скелет» рассудка и разума, как форма существования мысли вообще, есть опосредование или диалектика, в том числе опосредование необходимости и свободы.

Разум поглотил Гегеля с головой так, что в его философии не нашлось места ни кантовскому человеку как цели (он лишь средство самопознания абсолютной идеи), ни Богу.

Свобода у Гегеля, как и у Спинозы, есть лишь познанная необходимость. Разум у Гегеля – универсальный ключ к свободе. Однако у него разум как средство, или форма, стал содержанием. Разум «съел» свободу. Разум поглотил Гегеля с головой так, что в его философии не нашлось места ни кантовскому человеку как цели (он лишь средство самопознания абсолютной идеи), ни Богу.

Поэтому Лев Шестов, начав читать «Логику» Гегеля, отбросил ее в сторону со словами: «Она – безбожна!» У Гегеля осталась лишь гордая в своем одиночестве, сама себя познающая Абсолютная идея (эдакая временно и.о. Бога), неспособная любить, страдать и сострадать (как Бог), мечтать, надеяться и ошибаться (как человек). Возможно, с помощью такого познания и можно было бы достигнуть свободы, но только она теряет всякий смысл: уже нѐ для кого, и нѐ для чего; ни человека, ни платоновской идеи Блага, из которой выросло христианское представление о Боге.

Гегель пришел к идее через Cogito Декарта, пантеизм Спинозы, рассудочность и субъективную диалектику (видимость) Канта, объективную диалектику Фихте и раннего Шеллинга, определил истину как только логическую сущность бытия, как понятие, но в своей философии Гегель не дошел до откровения.

Конечно, не потому что ему, гению, не хватило ума или времени: философия для него заканчивалась там, где начиналась религия. Завершение гегелевской системы панлогизма откровением было бы для Гегеля философским самоубийством. Но Гегель не принадлежал к психологическому типу самоубийц. Он был мужик.

Европа и особенно интеллигентствующая Россия стали исповедовать вселенский пессимизм Шопенгауэра, социальную хирургию марксизма, а позже – имморализм Ницше и пансексуализм Фрейда.

Созданная к середине XIX столетия (спустя почти четверть века после смерти Гегеля) философия откровения позднего Шеллинга оказалась (или казалась) никому не нужной. После кратковременного увлечения чувственностью Фейербаха, его лишенным личностности земным богом (жизнью рода человеческого) и любвеобильным атеизмом – Европа и особенно интеллигентствующая Россия стали исповедовать вселенский пессимизм Шопенгауэра, социальную хирургию марксизма, а позже – имморализм Ницше и пансексуализм Фрейда.

Потом начался цивилизационный шпенглеровский «Закат Европы», который, правда, стал очевидным только спустя столетие после череды региональных и мировых войн, спровоцированных олигархами Запада и Ближнего Востока, вызвавших новое «великое переселение народов». В итоге получили «Мечеть Парижской Богоматери».

●    ●    ●    ●    ●

Четверица издревле у всех народов почиталась как число мироздания, символ и принцип его полноты и гармонии, а вот ценность бытия и вера в каждой из двух схем выполняют функцию сакрального «пятого элемента», чуда.

Вера – это способ возвращения субъекта к бытию, в сущности, к самому себе.

Противоположность (отрицание) и вместе с тем истина объективной реальности есть ценность бытия (чего-то для кого-то). Ценность бытия – это и есть тот страстно взыскуемый человеком выход из «заколдованного круга», из проклятого «уробороса»; это условие и основание веры.

Противоположность (отрицание) и вместе с тем истина субъективной реальности есть вера (кого-то во что-то). Вера – это способ возвращения субъекта к бытию, в сущности, к самому себе.

В свете этого «домом бытия» правильнее было бы назвать не язык, как утверждал Хайдеггер, и даже не слово (если, конечно, не иметь в виду Слово Божье как начало Бытия), а веру и как результат откровения бытия, и как результат сокровенной устремленности (воли) человека к бытию.

●    ●    ●    ●    ●

Именно в силу своей непосредственности вера интегрирует и венчает иерархию способов интуитивного постижения бытия.

Философия Единого египтянина Плотѝна (205-270) не могла стать религией, а ее автор – пророком новой религии, потому что схема ее – всё та же «четверица»:
1) истекающее благом (эманирующее) Единое → 2) Нус → ; 3) душа → ; 4) материя, на которой Единое выдохлось или даже «сдохло».

Видеть в «едином – мировом разуме – душе» прообраз христианской Троицы, как это часто пишут во всяких учебниках, неверно, хотя идеальность плотиновского «трио», конечно, провоцирует такие аналогии (особенно в ее противопоставленности материи как воплощению зла и греха).

Неоплатонизм, подводивший философское сознание к принятию христианства (например, Августином Блаженным), так и не стал религией не в силу своей абстрактной «заумности», не интересной массам, или отсутствия в нем поэтической образности, которая с избытком представлена в древнеиудейской мифологии, ставшей основой Ветхого завета.

Причина в другом: у Плотѝна, как в язычестве вообще, еще нет разделения универсума на посю- и потусторонний миры (даже Аид – прототип христианского ада – это всего лишь подземное царство, а не «тот свет»). Кроме того, в философии Плотина не было страсти (египтянин стеснялся видеть даже собственное тело, какая уж тут страсть…) и мистицизма, только и способного вести к «пятому элементу» – чуду.

Философствующее богословие – удел гениев (часто несчастных, в чем-то телесно и душевно обездоленных и надорванных в себе одиночек). Массовая вера в «дядюшку на облаке» – это наивно-бесстрашная эпистемологическая доверчивость; простонародный вкус к жизни, к бытию; грубовато-почтительное и вместе с тем по-детски простодушное отношение к Абсолюту. Люди верят, чтобы жить и умирать воодушевленно, жить и умирать в Духе. «Быть не в духе» – невыносимо. И для того, кто так живет, и для тех, с кем он живет, и особенно для тех, с кем он умирает.

Но и это еще не всё.

Есть и «шестой элемент», как в гексаграммах древнекитайской «Книги перемен». То самое «Великое Ничто» , пронизывающее собою Бытие, точнее, единство бытия и ничто, точнее, персонализированное единство бытия и ничто, которое в христианском богословии называется Абсолютом.

Уже 27 лет я силюсь хоть что-нибудь понять в «Книге перемен». Почти ежедневное к ней обращение и чтение исследований, посвященных И-цзину (в том числе переведенных на русский язык работ китайских ученых), не продвинули меня ни на йоту. Похоже, авторы прочитанных мною научных трудов (не в обиду будь им сказано) понимают в ней не больше меня. Просто знают больше, чем я.

Так и лежит эта «Книга перемен» уже много лет у меня рядом с кроватью немым укором незавершенного дела. Утешает только Конфуций, который признавался, что если бы ему была дарована еще одна жизнь, он бы потратил бы ее целиком на изучение И-цзина, чтобы понять его.

А еще очень мне близки слова Лейбница, который писал, что это книга о любви. Кто больше всех гадает? Конечно, влюбленные, чувства которых меняются (от райского блаженства до ощущения конца света) быстрее мысли, толпясь и затаптывая друг друга.

Логики перехода 64 гексаграмм из одной в другую и возвращения к исходному состоянию, как и логики движения внутри каждой гексаграммы, – я не понимаю вовсе. Но откуда 6 ступеней снизу вверх?

being-7

 
Не является ли это графическим отображением шести сменяющих друг друга «возрастов» человека, ведь весь И-цзин очень антропоморфен, то есть скроен по образу и подобию человека:
1. Проект (от вечного и бесконечного мироздания до момента сексуального желания будущих родителей).
2. Зачатие, жизнь в утробе матери и в младенчестве (дитё).
3. Становление: детство-отрочество-юность.
4. Ставшее: мужчина (женщина).
5. Старец (не могу подобрать женский аналог).
6. Покойник (покойница).

И всё это – в рамках земного существования человека. Покойник – как ни парадоксально, но это еще факт жизни человека. Может быть, самый «упрямый» в его биографии. И вместе с тем шестое состояние, как и первое, – пограничное для бытия и небытия.

Здесь, как ни в каком другом состоянии человека, прослеживается наглядное единство бытия и ничто, присутствие христианского Абсолюта, постигаемого живым человеком путем мистической исповедальной веры, проистекающей из чувства ужаса и благоговения от хотя бы мимолетного созерцания Бездны потустороннего мира.

Текст: Александр Чупров

См. НАЧАЛО Бытие и вера (часть 1)

 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.