Бизнес и Культура

Чубайс шагает впереди (ч. 1)

бк продолжает публикацию фрагментов из книги Юрия Шевелева

«Недалекое прошлое. Павел Рабин: анатомия приватизации»
(Диалог-холдинг, 2005)

и представляет первую часть главы 6 «Чубайс шагает впереди» , посвященную деяниям «Гайдара и его команды» в самом начале так называемых рыночных и демократических реформ. Текст представляет собою обмен рассуждениями между автором и героем книги…

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

«Пусть наш юноша научится не столько отвечать уроки, сколько претворять их в жизнь», – учит Мишель Монтень в своих «Опытах». По мнению известного медиадеятеля Олега Попцова, «младореформаторы» стремились успеть приватизировать страну, пока никто не опомнился. Но вопреки поговорке «поспешишь — людей насмешишь» все закончилось октябрем девяносто третьего. Отнюдь не смешным.

«младореформаторы» стремились успеть приватизировать страну, пока никто не опомнился

Действительно, строить новый режим в девяносто втором начинали сравнительно молодые люди. В суматохе повседневных дел у них практически не было никакой возможности обдумать и выстроить стратегию. Развитие ситуации в стране просматривалось не более чем на три-четыре месяца.

Если провести параллель с шахматами, то рычаги управления государством оказались в руках перворазрядников, которые могут видеть партию на четыре-пять ходов, тогда как гроссмейстер – на четырнадцать ходов вперед.

Тем не менее, относительно других республик Россия стала развиваться быстрее за счет своей самодостаточности в экономическом смысле. В кратчайшие исторические сроки население страны расслоилось по степени адаптации к реформам и поляризовалось по уровню материального состояния.

Задним умом всегда кажешься умнее

Рабин: Есть вещи, которые запоминаются точно и навсегда без всякой аберрации памяти. В деталях помню свою реакцию на известие о ГКЧП, но сообщение о Беловежской пуще вообще не отложилось в сознании. Это событие для меня не имело никакого значения, поскольку я понимал, что Советского Союза быть не может.

Часто бывая в командировках в союзных республиках, я встречался с разными людьми, мы открыто обсуждали, что будет, например, с Казахстаном или Украиной при распаде СССР. У Украины проблемы с энергоресурсами, поэтому придется сотрудничать с Россией, а значит, нет места для конфронтации, которая в принципе вероятна. У Казахстана есть все, он самодостаточен и вполне может отодвинуться от России и подружиться с Западом.

Парад суверенитетов только набирал силу, но центробежные идеи бродили еще до начала перестройки. Все представляли, что, как только в республиках появятся свои законы и деньги, сразу начнется закрытие границ. В юридическом распаде Советского Союза новизны не было. Ну вот, еще одна империя рухнула, очередной раз доказав: такие конструкции долго не живут. Хуже стало, когда прозвучало: «Берите суверенитета, сколько сможете», а это могло означать, что суверенитет будет у каждого жильца коммунальной квартиры.

Во второй половине девяносто первого у меня налаживалась вполне успешная предпринимательская деятельность. Средняя заработная плата моих сотрудников раза в четыре превышала уровень заработков тех, кто остался в институте. Нарастали инфляционные процессы. Советская система безуспешно пыталась их сдержать, а мы уже сами старались выстроить собственную бизнес-стратегию.

И здесь у меня начались споры с соратниками. Меня упрекали: зачем заниматься и тем и другим, у нас получается что-то одно, так и будем двигаться дальше, но я уже тогда пытался диверсифицировать бизнес. Трудно поверить, но все необходимые знания я черпал из периодики, например из газеты «Коммерсантъ», где активно обсуждались рыночные идеи. Так улавливал ритм перемен, пытался реализовывать свои идеи, а научно-практическую и художественную литературу читать перестал.

Реальная действительность оказалась многограннее, богаче и интереснее всех придуманных сюжетов

Как-то после длительного перерыва пошел в театр, посмотрел «Вишневый сад» в замечательной постановке Некрошюса и вдруг понял: я любил театр в советское время, потому что он был интереснее и живее жизни, а в девяностые моя жизнь стала куда интереснее театра. Реальная действительность оказалась многограннее, богаче и интереснее всех придуманных сюжетов.

В начале девяносто второго года я стал лихорадочно искать новые идеи и направления развития бизнеса. Однажды сын сообщил о появлении в городе первых курсов, где учили на брокеров по ценным бумагам. Я одобрил его желание учиться, а вскоре и сам пошел на эти курсы, увлекая своих сотрудников и даже жену.

Интуиция подсказывала, что эта сфера деятельности поможет найти настоящий путь в бизнесе, который жизненно необходим, поскольку после путча возникло ощущение непрочности внешнего мира и потребность укрепить собственное дело, защитить себя. Бизнес не может быть квартирным, бытовым. Нельзя исходить из того, что, мол, что-то один раз сделаешь, заработаешь и этого хватит на всю оставшуюся жизнь. Так не бывает.

Бизнес требует постоянного развития, и большие деньги должны вкладываться в новые и новые дела, а на жизнь может хватить уже после одной-двух сделок. Получилось, что в сорок пять лет я ушел из госструктуры в бизнес, практически не представляя, что это такое, но в течение года окончательно утвердился в мысли, что должен стать предпринимателем.

Я с энтузиазмом воспринимал смысл и необходимость гайдаровских реформ, особенно либерализацию цен. После встречи нового 1992 года мы вышли на работу и в молочном магазине напротив офиса впервые увидели сливки по цене тринадцать рублей пятьдесят копеек, те самые жидкие сливки в поллитровой стеклянной бутылке, которые несколько дней назад стоили пятьдесят пять копеек.

Мои сотрудники ахнули: как теперь жить? Я их старался успокоить: хорошо будем жить. Вы всю жизнь получали сто двадцать рублей, а теперь шестьсот, и никакой потолок не установлен. Один мой знакомый из Магнитогорска весь девяносто первый год покупал на меткомбинате металл по государственным ценам и там же хранил его, арендуя склад. Он мне потом рассказывал: «Набрался в Новый год, а утром встал, смотрю в окно: ба, да ведь я теперь очень богатый человек!»

Ведь еще Пушкин писал: «…почему не надо золота ему, когда простой продукт имеет». Благодаря свободному ценообразованию как грибы росли большие состояния, сделанные на разнице между государственными и рыночными ценами. В короткий срок торговля биржевым товаром перешла под юрисдикцию товарно-сырьевых бирж, и их в стране наплодилось более четырехсот.

Я знал людей, которые, работая с металлургическими заводами, сколотили целые состояния на разнице цен на металл, когда заводская цена составляла 190-200 рублей за тонну, а свободная цена на бирже доходила до пяти тысяч рублей.

red-1

И все-таки освобождение цен было необходимой мерой для запуска рыночных механизмов, и жаль только, что этот процесс не был доведен до конца. Если в стране существуют и государственные, и рыночные цены, то все теряется на инфляции.

Новая цена сливок меня не пугала, а вот логику и расцвет бартера не понимал долгое время. Зачем и почему надо обмениваться эквивалентами, если можно деньгами? И никто этого толком не объяснял. Возникало ощущение, что Гайдар просто не предвидел подобного развития событий. Бартер – это не обмен сущностями, не обмен простым продуктом, а преступное взаимодействие неэквивалентных ценностей.

Деньги – универсальный эквивалент. Рыночная цена – суть справедливой договоренности двух сторон. Бартер давал возможность скрыть истинную цену сделки. Значит, возникали так называемые «откаты», которые открывали доступ ко всему, во все двери, во все щели. При такой схеме разворовывать госсобственность легче и быстрее, чем при твердых, фиксированных ценах, но без свободных цен было невозможно перейти к приватизации. Приватизация необходима, потому что хозяин у себя воровать не будет и другим не позволит.

Приватизация сразу пошла вкривь и вкось, предопределив развитие именно бандитского капитализма и ускорив создание организованных преступных кланов

Приватизация сразу пошла вкривь и вкось, предопределив развитие именно бандитского капитализма и ускорив создание организованных преступных кланов. Но без нее невозможно реформирование экономики. Приватизация – главный институт реформ, сделавший их необратимыми. Все остальное – меры половинчатые, неуверенные, «шаг вперед, два шага назад». После приватизации возврат к старому общественно-экономическому укладу стал невозможен.

Григорий Явлинский довольно ехидно комментировал действия гайдаровской команды: они знали все элементы и шаги по переходу к саморегулируемой экономике, но, вот беда, перепутали последовательность действий. У него в программе «500 дней» все было по порядочку, а тут ребята взялись, все перепутали и сделали по-своему. Но, в отличие от Явлинского, все-таки сделали. А он, как тогда, так и сейчас, только говорит, пишет и критикует.

В девяносто втором, первом году реальных реформ, я поверил в перспективу рынка ценных бумаг. Обучился на курсах, сдал аттестационный экзамен в Москве в первой челябинской группе. В декабре зарегистрировал чековый инвестиционный фонд. Тогда еще приватизационные чеки-ваучеры в оборот не вошли, и еще не были приняты законы, в полном объеме регулирующие приватизационные процессы.

Шевелев: На мой обывательский, а не предпринимательский взгляд, в одночасье сколоченные состояния на разнице между государственными и рыночными ценами – это есть уголовное преступление, это грабеж государства, то есть всех нас, его граждан.

в одночасье сколоченные состояния на разнице между государственными и рыночными ценами – это есть уголовное преступление, это грабеж государства, то есть всех нас, его граждан

Можно восторгаться активностью и предприимчивостью отдельных личностей, сумевших вовремя подсуетиться и прибрать к рукам тот самый «простой продукт». Можно пенять на нерасторопность и вялость подавляющего большинства «совков», которые после работы на том же меткомбинате валялись дома на диване перед телевизором и не напрягались в поисках перспективных бизнес-идей и направлений деятельности. Но суть в том, что первые обворовали вторых.

Как проникал рынок в мое сознание? В НИИ, где я работал по возвращении в Челябинск, проводились так называемые «часы рынка». Сотрудники института постигали рыночные премудрости на семинарах, куда приглашали красноречивых лекторов, к тому же сами читали книжки и пособия, которые появились в изобилии, ну и наблюдали за реальной жизнью.

Лично я представлял из себя продукт жизнедеятельности огромной детерминированной структуры. В КБЮ работали свыше десяти тысяч человек плюс на заводе около семидесяти тысяч. Такие конструкции могли существовать только при жесткой дисциплине и четко спланированных материальных и финансовых потоках. Поэтому все сказы о рыночном саморегулировании я воспринимал как нечто несерьезное.

Но рынок прочувствовал в одночасье, вернее, в однодневье, а именно первого октября 1991 года — при поступлении на работу в институт, директором которого являлся мой товарищ, сразу возник конфликт. Мне предложили должность ведущего научного сотрудника и приличную заработную плату, которая начислялась на специально открытый лицевой счет, то есть фактически в кредит, который в последующем я должен был вернуть из мною заработанных средств.

А заработать в НИИ можно, исполнив договорную работу, за которую заплатит ее заказчик. У меня в первый день на новом месте такой работы быть не могло. При советской власти мы жили хоть и скромно, но долгов не имели, а когда они случались, старались побыстрее избавиться от них.

Принимаю решение: зарплату не получать, пока не будет ясно, как смогу зарабатывать деньги на лицевой счет. Мне начисляли, как положено, приглашали в кассу, а я отказывался, поскольку не мог брать взаймы, не зная, каким образом верну. Жили мы на деньги, которые у меня имелись после увольнения из КБЮ, потом я снял все сбережения с книжки, хоть и скромные, но все-таки деньги (успел до начала 1992 года). Моя мама была еще в силе, живы все бытовые связи из советского прошлого, которое пока не ушло далеко. С голоду мы не умирали, сына растили, все шло нормально.

Я активно включился в работу, нащупал перспективную тему, как тогда казалось: невзрывное разрушение крупногабаритных монолитов, образованных при вскрышных работах на разрезах или при проходке в шахтах. Под моим руководством работала небольшая группа опытных специалистов-горняков.

Мы подали несколько заявок на изобретения, сделали экспериментальные образцы гидроклина. Не прошло месяца, как я, вдохновленный идеей конверсии и диверсификации оборонного производства, рванул в Днепропетровск, на «Южмаш». Там в течение недели удалось изготовить металлический образец, и я вылетел в Москву, где вместе с директором НИИ мы показывали эту штуку важным чиновникам из корпорации «Росуголь».

Хорошо помню ощущение гордости за советскую «оборонку», когда министерские снобы никак не могли обнаружить сварные швы на конструкции из нержавейки. Еще несколько лет я носился с идеей, что в так называемом народном хозяйстве надо непременно использовать специалистов экстра-класса и уникальные технологические возможности оборонных предприятий. Сегодня уже успокоился на этот счет: нет ни «оборонки», ни народного хозяйства.

В день, когда сообщили о Беловежском пакте, я встречал в Свердловске прилетевшую из Днепропетровска тещу. За машиной обратился к институтскому завгару – темноватому хлопцу с криминальным душком, но в отличие от всех нас он слыл деловым. Мы поехали в выходной день на его личной машине.

Несмотря на сопротивление завгара, за оказанную им услугу предложил шесть или восемь бутылок водки

Я был по-советски принципиальным, поскольку дело частное, не хотел пользоваться ни своим служебным положением, ни дружбой с директором института. Несмотря на сопротивление завгара, за оказанную им услугу предложил шесть или восемь бутылок водки. Тогда все измерялось натуральным продуктом. Договорились по-честному.

Был мрачный декабрьский день, метель, заносы на дороге. Тещу встретили в аэропорту Кольцово, едем обратно, слушаем радио, обсуждаем новость: Союзу больше не быть. Четыре родных буквы – СССР – распались, появилось нечто корявое – СНГ.

Теща довольно твердо заявляет: «Ну и хорошо, у каждого должно быть свое одеяло». В этих словах я уловил характерный украинский налет. Ведь украинцы всегда больше блюли свои усадьбы, заборы обхаживали, самостийность праздновали. Им обособление, тем более на государственном уровне, казалось в радость.

Так что теща одобрила решение наших великих политиков, а у меня не было внятной реакции на такое глобальное событие. Еще чего-то ждал, может, каких-то разъяснений о том, как жить дальше.

Но кто и что представлял в то время? Верховный Совет России ратифицировал сделку почти единогласно. Говорят, в Белорусском парламенте возразил один Александр Лукашенко, нынешний «батька». Кто предвидел, тем более просчитывал, последствия? А дальше пошло-поехало: иммиграционные проблемы, распад экономических связей, неразбериха в Кремле, кровавые разборки на окраинах бывшей империи…

декабрь – месяц знаковый, тревожный, сложный. Позже по другому поводу я сформулировал: декабрьские решения как пьяное зачатие

Для меня вообще декабрь – месяц знаковый, тревожный, сложный. Позже по другому поводу я сформулировал: декабрьские решения как пьяное зачатие. Поэтому впервые в своей жизни встречал новый 1992 год с большой тревогой, будущее меня пугало. Например, я не мог понять, что это за руководитель правительства – Егор Гайдар, которому всего тридцать с хвостиком.

Само слово «рынок» вязло в зубах. Правда, маячила некая опора в образе Ельцина, но в целом уверенности недоставало. И тут словно обухом по голове: январь девяносто второго, цены на основные продукты питания увеличиваются даже не в разы, а на порядок. Приплыли.

В режиме отказа от зарплаты я просуществовал пять месяцев. Все начисленные деньги получил в марте девяносто второго после заключения договора с заказчиком, когда стало ясно, что могу зарабатывать. Такой вот принципиальный. Принес домой три с половиной тысячи рублей. Жена разложила купюры на диване – первый раз видела столько денег. Вот только цена их в марте девяносто второго была уже совсем другой, нежели полгода назад.

Так начинался девяносто второй: бартер, галопирующая инфляция, активное движение народных масс в коммерцию, в предпринимательство. Я тоже организовал с одним случайным знакомым свое первое частное предприятие. В общем, все начали «почковаться», и в кратчайшие исторические сроки жители России четко структурировались на тех, кто «проинтуичил» и не просто поприветствовал перемены, а начал постепенно осваивать рыночные стежки-дорожки, и на то инерционное большинство, которое плохо верило в реальность происходящего.

Себя я скорее отношу к большинству, хотя отставку Гайдара в декабре девяносто второго воспринимал с горечью. А в целом именно этот год определил всех действующих лиц, которые сегодня несут ответственность за теперешнее «светлое настоящее».

Парадокс заключается в том, что демократия, в отличие от тоталитаризма или авторитаризма, как бы предусматривает учет мнений большинства в принятии ответственных решений, но историческая практика неизменно свидетельствует о непродуктивности и даже вредности коллективных решений. Может, поэтому образованные «младореформаторы» так ответственно потянули одеяло на себя, уверовав в правоту своего дела. Они так и назвали себя — правыми.

Текст: Юрий Шевелев

См. ПРОДОЛЖЕНИЕ
Чубайс шагает впереди (часть 2)

 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам!

f
tw
you
i
g
v