Бизнес и Культура

Дорога к Есенину (продолжение)

 
road-esenin1-otbivka-6

Итак, в том памятном 1978 году я защитился. Несмотря на скандал и всякие разговоры, получил диплом с отличием. Все-таки у меня был идеальный аттестат – практически с одними «пятерками». Но когда я изъявил желание поступить в аспирантуру, то тут уже ректор Пименов оказался непреклонен: «Никогда!» А проректор Галанов подтвердил: «Только через мой труп!» И умер через три месяца (зря он это сказал). Правда, я таки попытался сдать кандидатские экзамены, но они меня просто завалили.

И тогда я подумал: «Что я мелочусь? Ведь нет худа без добра! Рядом же Институт мировой литературы Академии наук СССР!» А в его архиве я работал в рукописном отделе еще с 1970 года, хорошо знал заведующего отделом и всех основных сотрудников. Но тут уже другая драма: в ИМЛИ в основном учились дети и внуки академиков. Если в Литинституте – дочь Расула Гамзатова и внук Всеволода Иванова, то там – потомки академика Капицы Петра Леонидовича и проч.

В первый раз мне не удалось сдать вступительные экзамены. Как я понял, в отдел аспирантуры надо было какое-то подношение, но я, разумеется, в этом смысле не мог тягаться с представителями национальных республик. И тогда я сменил тактику, уехал домой, капитально подготовился, через год вернулся и прекрасно сдал все экзамены. Но опять непонятная волокита – тянут резину, не принимают. Экзамены были в сентябре, уже шел декабрь, а я не могу выехать из Москвы!

Тут-то я и обратился к Георгию Мокеевичу Маркову. Шел 1983 год. А до этого времени я работал литконсультантом в нашей писательской организации и редактором в Южно-Уральском книжном издательстве, им руководил Александр Афанасьевич Золотов (1933-2015). Челябинскими писателями тогда заправляли Петр Михайлович Смычагин (1925-2006) и Константин Васильевич Скворцов (1939 г.р.).

Александр Афанасьевич Золотов

Александр
Афанасьевич
Золотов

Петр Михайлович Смычагин

Петр
Михайлович
Смычагин

Константин Васильевич Скворцов

Константин
Васильевич
Скворцов

Кстати, принимал меня именно Смычагин, чем вызвал неудовольствие самого Марка Соломоновича Гроссмана (1917-1986), который было возмутился: «Как это, какой-то Казаков поступил без нашей рекомендации!» Они не знали, кто я и откуда свалился им на голову. Но зачем мне ваши рекомендации? Если бы было не за что, то никакая рекомендация не помогла бы! Гроссман всегда был недоволен мною, а тут еще я стал штатным литконсультантом, а он эту ставку делил с Александром Андреевичем Шмаковым (1909-1989). Правда, сам Шмаков просек и относился ко мне с уважением, а Гроссман так и шипел все время… Тогда его соратники, соплеменники буквально заполонили, оккупировали Южно-Уральское книжное издательство! Через эту публику почти невозможно было пробиться.

Марк Соломонович Гроссман

Марк Соломонович
Гроссман

Александр Андреевич Шмаков

Александр Андреевич
Шмаков

Свою первую книжку, как редактор, я делал совместно с замечательным художником-графиком – Николаем Алексеевичем Кудричевым (1938 г.р.), который уже был неоспоримым авторитетом как мастер полиграфического искусства. Мы с ним по сей день сохранили дружеские отношения. А главным художником издательства в те годы был Ярослав Николаевич Мельник (1933-2004).

Николай Алексеевич Кудричев

Николай Алексеевич
Кудричев

Ярослав Николаевич Мельник

Ярослав Николаевич
Мельник

А еще во время моей учебы в Литинституте я познакомился с уже упомянутым Константином Скворцовым – тогда он поступил на двухгодичные высшие литературные курсы. И мы с ним сошлись как земляки и вот уже сорок лет поддерживаем отношения. Правда, он давно осел под Москвою, в Переделкино, где я постоянно его навещаю. А в семидесятые годы я даже предлагал Любимову для постановки в театре пьесы Скворцова: «Алена Арзамасская», «Ущелье крылатых коней» и другие. Но Любимов абсолютно никак не реагировал на подобные предложения, ему это было как-то неинтересно.

Кстати, после окончания Литинститута я очень хотел остаться в Москве, в литературной части на Таганке. Там я проходил преддипломную практику и полгода рецензировал пьесы, поступающие в театр, – как раз под началом Эллы Петровны Левиной. Мне казалось, что я уже капитально внедрился в Таганку, но потом понял, что со стороны в театр практически никого не брали. Видимо, существовал свой определенный круг, из которого и делался выбор. Юрий Петрович и пьесы Скворцова не хотел рассматривать по моей рекомендации, потому что здесь ему не нужны были советчики. Он сам приглашал к сотрудничеству Юрия Трифонова, Василя Быкова… Тогда же он взялся ставить «Мастера и Маргариту» Булгакова.

Когда же я сказал Любимову, что хочу после института работать в его театре, то он вроде бы пообещал подумать. Тем более еще и Еремин пытался на него повлиять в этом смысле, но оказалось, что он уже договорился с неким Володей Дьяковым из Уфы, что он на посту завлита заменит уходящую Левину. Правда, вскоре после начала работы Дьяков погиб в ДТП. Мне пришлось возвращаться в Челябинск, хотя Юрий Петрович читал мою дипломную работу и даже заметил, что я его слишком высоко оценил. На что я, помню, парировал: со временем вы сами увидите, что я был прав… Вот такая история.

Ю. Любимов, Таганка, 1977. Фото А. Казакова

Ю. Любимов,
Таганка, 1977.
Фото А. Казакова

Страница из диплома А. Казакова. 1978

Страница
из диплома
А. Казакова. 1978

Итак, я уехал домой, но периодически наезжал в столицу, поскольку упорно продолжал прокладывать свою тропу к Есенину. И, конечно, старался, по возможности, заглянуть на Таганку, где, кстати, в апреле 1980 года последний раз видел Высоцкого в спектакле «Преступление и наказание». А в последний раз с Любимовым я виделся в 2012 году – мы повспоминали прошлое… Уже и старика Еремина не было. Никого не было! Он всех пережил…

Высоцкий в спектакле «Преступление и наказание». Фото Александра Стернина

Высоцкий в спектакле
«Преступление и наказание».
Фото Александра Стернина

Я понял так, что вся жизненная сила Любимова шла изнутри, то есть извне ему не нужна была дополнительная энергия или какие-то смыслы. Он как бы «питался» именно своим внутренним содержанием. И эта самодостаточность хранила его долгие-долгие годы: с одной стороны – мощная энергетика, с другой – способность генерировать в себе все новые и новые желания, мечты и иллюзии, что их можно претворить в жизнь.

Ведь, по крайней мере, в обычной мужской внутренней жизни, как правило, рано или поздно наступает такая стадия, когда все иллюзии растворяются и уже ничто не тянет в будущее. А Любимов буквально до последних дней делал свое режиссерское дело – ставил спектакли. Тех же «Бесов» в театре имени Вахтангова или «Горе от ума». Хотя, казалось бы, он-то мог бы себе позволить перейти в новое, скажем так, созерцательное состояние и неспешно осмыслить все пережитое, свою колоссальную жизнь.

Но Юрий Петрович продолжал непосредственно «рулить процессом», ему, видимо, органически было необходимо постоянно расходовать свою неукротимую энергию и прочее. Как художник, он был безусловным диктатором. Если ты живешь со своей железобетонной внутренней установкой, то здесь не может быть никакой демократии. Он, кстати, категорически это слово не выносил, особенно относительно театра. Не раз говорил об этом. Вспомним Михаила Шолохова: ведь у него три года лежал четвертый том «Тихого Дона». Вождь прочитал и хотел, чтобы тот переделал концовку романа. Но художник был непреклонен: «Нет, не переделаю!» А, например, Алексей Толстой, пожалуй, раз двадцать бы переделал…

Почему Любимов и преодолел такое долгое испытание жизнью – все его существование имело большое содержание, глубокий смысл. Феномен Любимова и заключается в чисто экспериментальном подтверждении, что подлинный художник – это диктатор во всех смыслах этого понятия. Как только нарушилось жесткое управление труппой – он ушел из жизни, но прежде из своего театра…

Юрий Любимов. Таганка, 1975

Юрий Любимов.
Таганка, 1975

И нам теперь остается только осмысливать эту бездонную личность. Я очень жалею, что не сохранилось большинство записей его репетиций, и не только на Таганке. Похоже, никто не записывал и какие-то его размышления, суждения… Причем Любимов никогда не рисовался, как, скажем, тот же Андрей Гончаров, главреж театра имени Маяковского, который вечно кричал, оскорблял актеров, категорически запрещал снимать репетиции и проч. Ну абсолютно дутая фигура, почему о нем и забыли. А я дружил с великолепным актером Виктором Павловичем Павловым (1940-2006), который на одной из репетиций осмелился послать на хрен Гончарова, когда тот стал его унижать.

Любимову просто не было нужды ни перед кем надуваться. Он запросто мог разрешить записывать или снимать репетиции спектаклей, но только просил фотографировать без вспышки, чтобы не мешать актерам. Он мог, например, откликнуться на мою просьбу во время преддипломной практики и наговорить мне всю свою биографию, которую я основательно изучил.

Между прочим, при поступлении в театральное училище Любимов читал речь Юрия Олеши на первом съезде Союза советских писателей в 1934 году. И в приемной комиссии все ахнули, поскольку давно привыкли к затасканным басням Крылова и монологам из Островского. Кстати, ту легендарную речь Олеши я едва сумел найти, чтобы представить ее фрагменты в своей дипломной работе. Она хоть и была в стенограмме съезда, но саму стенограмму изъяла цензура, потому как половина делегатов-писателей была расстреляна в тридцатые годы. Как раз в той речи все было в мечтах, иллюзиях – и сам Любимов был очарован творчеством Олеши, хотя так никогда и ничего не ставил по его мотивам, но нес в себе с тех самых 30-х…

Юрий Петрович как-то рассказал мне историю, будто Олеша однажды в центре Москвы переходил дорогу и наткнулся на постового… И так это ему досадно: «Ну что ты свистишь вообще? Ах, как мне надоели эти деревенские со свистками!» Он же себе цену знал, он был художник! Это ведь тоже ключ к пониманию Любимова. Я помню, как он переживал, когда Екатерина Фурцева возмутилась закрытым прогоном спектакля «Из жизни Федора Кузькина» по повести Бориса Можаева «Живой»! Она буквально побагровела, когда увидела убогую жизнь рязанской деревни, и буквально заверещала: «Только через мой труп! Никогда не будет этого спектакля!»

Правда, при Горбачеве этот спектакль разрешили, но как-то потерялся тот нерв, ушла какая-то острота. Вот если бы премьера состоялась в 1975-м, тогда бы эффект был совсем другим. А к 1985-му весь запал куда-то ушел, да и народ-то уже был совсем другой. Он же собрал в зале каких-то председателей колхозов и прочих деятелей… Сначала-то они держались, а потом пошла такая реакция…

А еще я помню, как Леонид Утесов на премьере спектакля «А зори здесь тихие» вышел в конце на сцену, прослезился и в пояс поклонился Любимову. То был вообще гениальный спектакль! Кстати, челябинский ТЮЗ потом приобрел право на его постановку. А еще наш замечательный Наум Юрьевич Орлов хотел что-то поставить по Есенину. И я ему предлагал поставить истории отдельных есенинских стихотворений – «Письмо к матери» или «Собака Качалова», по которому можно было написать сценарий. Правда, нужна была живая собака. И тогда Орлов возразил, мол, нельзя, собаку мы не переиграем. Хотя Любимов-то выводил собаку к Понтию Пилату в «Мастере и Маргарите»…

бк

Продолжение следует..

Фото Алексея Казакова и из его личного архива

 

 

 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

 
 
 
 

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram