Бизнес и Культура

Доверие в тени обмана и веры

РАСПЕЧАТАТЬ СТАТЬЮ...

После затянувшегося отвлечения на публицистику
бк возвращается к глубоким философским текстам
Александра Чупрова…
с потаенной надеждой на обретение внутреннего покоя
и воли к серьезной работе над собою…

●    ●    ●    ●    ●

Среди свойств человеческой души есть такое, которое всегда было на положении «Золушки». Философы прошлого редко удостаивали его своим вниманием. Я говорю о способности доверять. А между тем именно доверие обеспечивает мир и согласие между людьми и государствами, лежит в основе права и гуманизма. Без него невозможна дружба, любовь, нормальная семейная жизнь, экономика и политическая власть [7, 8, 16].

О том, что такое вера во всех ее ипостасях, миллионы людей размышляют и спорят тысячелетиями. Об обмане, кажется, и смысла нет говорить: с ним мы все сталкиваемся на каждом шагу. Совсем другая ситуация с доверием. Даже среди поговорок и пословиц я не смог найти ни одной о доверии, кроме: «Доверяй, но проверяй». Да и та, в сущности, не о доверии, а про возможность обмана.

Вообще, про обман поговорок – море. От осуждающих до совсем неприличных, типа: «Не обманешь – не проживешь». Не лучше обстоит дело и с афоризмами мыслителей прошлого. Всё больше на ту же тему. Считанные единицы, в которых есть хотя бы намек на ценность доверия:

● «Пусть никакие толки не отвратят тебя от тех, кто тебе доверился» (Фалес)
● «Оказанное доверие обычно вызывает ответную верность» (Тит Ливий)
● «Наиболее доверчивы самые серьезные люди» (А. Поуп)
● «Доверие – первое условие дружбы» (Ж. Лабрюйер)
● «Только поверхностный человек не доверяет первому впечатлению» (Ларош Фуко)

Разочаровывают и толковые словари. Они мало чем могут помочь в осмыслении человеческой способности доверять. В русских почти ничего нет, а в англоязычных, напротив, «чего только нет» (и кредитоспособный заемщик, и трастовая компания). Да всё не то. Конечно, если удастся хоть что-нибудь понять в существе доверия, то, наверное, и толковые словари заговорят для нас «толковее». Но это только, «если удастся»…

●    ●    ●    ●    ●

trust-1

 
Доверяют родителям, детям, родственникам, друзьям, учителю, ученику, соседу, политику, банку. Доверие – это дар, аванс, кредит. Как со стороны того, кто доверяет, так и со стороны, кому доверяют. Доверие (как и саму способность доверять) легко утратить и трудно обрести вновь.

Некоторые философы, например, С.Л. Франк [6,15] трактуют доверие как какую-то «недо-веру» (называю по аналогии с «недотёпой»). А ведь доверие – это живая душа всякой веры. Вера рождается не из священных текстов. Она произрастает из доверия. Превращаясь в уверенность, вера несет в себе родовые черты доверия. Правда, со временем вера заслоняет доверие, оберегая и одновременно делая его незаметным.

То, что понятия «вера» и «доверие» из одного «смыслового гнезда», – очевидно. Но и различия огромны. И они совсем не те, о которых обычно пишут богословы и религиозные философы.

Доверие – это риск и надежда, а вера – это твердая уверенность.

Доверие – это риск и надежда, а вера – это твердая уверенность. А религиозная вера по природе своей еще и догматична. Иногда она способна слушать, но очень редко – слышать. Где вера – там обязательно есть неверные и правоверные. Гегель обращал внимание на то, что «вере не достает формы мысли» (как, впрочем, и доверию). Вера легко впадает в фанатизм, безумие.

В последнее время об уважении чувств верующих стали говорить так, как будто речь идет о душевнобольных, которых не стоит расстраивать. То ли жалко их, то ли «себе дороже». Ответ очевиден: потому что опасаются, как бы кто из них – в порыве слепой ярости или показушного «праведного гнева» – выставку Сидура не разнес, барельеф Шаляпина в образе Мефистофеля не разбил.

Или хуже того – мелких пакостников из редакции Charlie Hebdo не расстрелял или не взорвал бы Пальмиру. Но уважение – это не ублажение опасного для окружающих душевнобольного. Уважают и врага. Уважение рождается не из страха или жалости, а из оценки предполагаемых достоинств, очевидной значимости или серьезности угрозы. Сама способность уважать вызывает уважение.

Беречь надо доверие, а веру положено укреплять.

Доверие, как и доверчивость, всегда беззащитно как ребенок, а вера – даже христианская с ее проповедью смирения и призывами возлюбить врагов своих, а тем более демонстративно сатанинская или атеизм – воинственна и всегда во всеоружии. Беречь надо доверие, а веру положено укреплять. И не кровавыми жертвоприношениями, крестовыми походами или джихадом, а чтением священных текстов, постом и молитвой. Чтобы слушать в себе вечность и бесконечность. Из этого рождается со-весть (через дефис). Вера всегда подвергалась и будет подвергаться испытаниям на прочность. Она либо ломается, либо становится крепче.

Всякая религиозная вера держится на страхе: «Уничтожьте страшащееся сознание и вы можете закрыть церкви и сделать из них танцевальные залы», – писал «рыцарь веры», фанатичный христиан, «единичный» Сёрен Кьеркегор [2]. Доверие же бесстрашно и открыто. Не в том смысле, что доверчивый человек – это непременно бесстрашный герой. Он может не знать страха только потому, что еще не сталкивался с опасностью, обманом, болью или смертью: граната, разорвавшаяся в руках малыша; разбившийся ребенок, который захотел полететь как птица с балкона третьего этажа…

Подобно киплингскому герою доверие говорит миру: «Мы с тобой одной крови». Доверие исполнено внутренней силы, о которой оно еще и не ведает, и не может управлять ею.

Доверие – самое надежное «лекарство от страха». Конечно, фанатично верующему «умирать не страшно» (кажется, так назывался какой-то триллер про маньяка), но ведь люди, слава Богу, не из одних обкурившихся смертников и камикадзе состоят. Ведь даже герой, сознательно идущий на смерть во имя Родины, родных и близких, верит в победу, надеется выжить и еще пожить. Поэтому люди доверяют замку̀, забору, бронежилету, «калашу», ядерной бомбе. Доверяют здравому смыслу, благоразумию, нравственным «тормозам» оппонента и даже преступника. Доверяют собственному страху и слабости противника. А вернее сказать, рассчитывают на это.

Доверяют себе. Своим ощущениям. К ним апеллируют: «Имеющий уши, да услышит». Более всего люди доверяют своему уму. Как заметил Вольтер, все жалуются на нехватку денег, и никто – на нехватку ума. Обычно доверяют своей силе (если, конечно, таковая имеется). С известной долей сомнения доверяют собственной интуиции и приметам (отсюда – суеверие). Менее всего доверяют своей воле: «Если что – я за себя не отвечаю!»

Самая большая опасность веры – сомнение. Самая большая опасность доверия – обман. Вероломство – это всегда удар по доверию, а не вере. Утратившие веру слабы. Утратившие способность доверять – циничны, порой жестоки и часто одиноки. Но и первые, и вторые – всегда несчастны.

Стыдно мне, что я в бога верил.
Горько мне, что не верю теперь.

              Сергей Есенин

●    ●    ●    ●    ●

trust-2

Для Канта противодействием разочарованию была критика. Не как ругательство, а как определение границ возможного. «Критика чистого разума» – это кантовский ответ на вопросы: «Как возможна математика?», «Как возможна (естественная) наука?», «Как возможна метафизика (то есть философия и религия)?»

Подступом к критике является сомнение. Бывает слепая вера, но нет слепого сомнения. Сомнение «широко мыслит»; оно всегда перед выбором. Изнанкой сомнения является слабость, нерешительность и даже страх.

«Червь сомнения» сидит в каждом человеке, поэтому все ищут и, как правило, находят для себя какой-нибудь авторитет. Именно в сомнении – корень неистребимого желания обожествить что-то или кого-то, корень всякого культа и «кумиротворчества». Это способ самоуверения. Способ избавится от страха, найти себе защитника.

Культ как форма поклонения – неотъемлемый элемент всякой религии, порождение веры, форма объективации, опредмечивания чувства восторга и благоговения перед чем-то, превосходящим тебя, всемогущим и бессмертным. Культ произрастает из желания стать таким же, как предмет поклонения.

Вопреки расхожему мнению, культ творят молодые, а не старики. Просто старики более усердны и исполнительны в соблюдении религиозных обрядов, потому что для них это, может быть, последняя и часто единственная отрада и надежда. Как пел Булат Окуджава: «Нас юность сводила, да старость свела» (песня о надежде). А молодежь еще способна доверять и хочет, чтобы ей доверяли. Многие еще помнят «сакраментальное»: «Партия, дай порулить!»

распятию поклоняются миллионы и миллионы людей, бутылочке кока-колы – миллиарды

В 80-е, за неимением достойных идей и вождей, среди молодежи стало модно говорить о «культовых рок-группах», «культовом фильме», «культовом футболисте», «культовой модели автомобиля», «культовом напитке» и т.п., составивших с тех пор серьезную конкуренцию традиционному религиозному культу. И не только в нашей стране, но и во всем мире: распятию поклоняются миллионы и миллионы людей, бутылочке кока-колы – миллиарды. Это уже давно не напиток, а символ «американской мечты».

Сомнение может обернуться и подозрительностью, которое является не только психологической установкой, но даже психическим расстройством, например, манией преследования. Подозрительность – антипод доверия. Если опасение – плод рассудка, то подозрительность интуитивна. Это инстинкт самосохранения, подсознательный страх разочарования, тревога. Доверяют добру, а подозревают в злонамеренности. Если подозрение – это тень обмана, то подозрительность – это «нюх» на скрытое зло, обман.

Конечно, и подозрительного человека можно обмануть, но он не может обмануться. Обманывается лишь тот, кто доверяет и даже свято верит. Самое грустное и парадоксальное, что именно жертва обмана часто оказывается «в виноватых».

Многие, никогда не слыхавшие имени Жака Дерриды, рассуждают в логике его «деконструктивизма», называя доверие источником обмана. Эдакой Красной Шапочкой, которая одним своим существованием «материализует» из небытия Серого Волка. Неслучайно плохо скрываемое раздражение полицейских обычно направлено не на угонщиков, а на беспечных ротозеев-автовладельцев. Виноватым всегда оказывается простофиля, а не мошенник, который его облапошил. Последним даже восхищаются. Вспомним фильм «Багдадский вор».

В мире всеобщего обмана доверие кажется каким-то загнанным зверьком. А вот обман многолик и изощрен, как дьявол.

Это может быть и политик, утративший доверие (без кавычек) народа, и чиновник, «утративший доверие» (в кавычках) в глазах вышестоящего чиновника. Но все же понимают, что проиграл на выборах или уволили, потому что врал, не краснея, или воровал, и что слова про «утрату доверия» – это, увы, тоже обман.

●    ●    ●    ●    ●

Другой во власть не попадает, а если туда его каким-то ветром занесло, не выживет.

Власть (хоть светская, хоть клерикальная) всегда тайна. Даже чин такой есть – «тайный советник», а есть еще «серый кардинал» и тайный «кукловод». А где тайна, там и обман. Это два способа существования власти. Всякая политическая власть скрывает за своей спиной, конечно, не букетик, как влюбленный на свидании. Почти у всякого политика двойное дно. Другой во власть не попадает, а если туда его каким-то ветром занесло, не выживет.

На публике политик гневно осуждает воровство, коррупцию, а сам «крышует» местного князька. Но и народ «не лыком шит». Всем известно: сотни людей сочиняют законы, тысячи следят за их исполнением, а миллионы придумывают, как их обойти. Недаром Гегель называл обман видимостью права [4].

«Фабрики грез», казино, банки-пирамиды – всё это символы обмана. Даже идеология – обман. Маркс и Энгельс определяли ее как попытку господствующего класса выдать собственные интересы за общенациональные [12]. Идеолог призывает: «Пролетарии всех стран соединяйтесь!», и тайно вывозит из страны золото в швейцарские банки. Так убедительно критикует власть, а смотришь – на приличном окладе в консультантах у нее ходит. Клеймит «загнивающий Запад», а его дети уже давно живут где-нибудь в Лондоне или Нью-Йорке. Разоблачает олигархов, а сам оказывается вице-президентом огромного холдинга.

Не бывает «хорошей» или «плохой» идеологии. Бывают господствующая и оппозиционная. В годы горбачевской перестройки и ельцинских реформ, когда в СССР все ополчились против «коммунистической» идеологии (даже в Конституции намеренно не оставили место какой бы то ни было идеологии), кто бы мог предположить, что очень скоро (свято место пусто не бывает) место советской идеологии займет куда более мощная и технологичная транснациональная пропаганда, которая подомнет под себя остатки идеологии национально-государственной и саму способность человека к рефлексии.

Сегодня в условиях глобализации мира транснациональными компаниями (в первую очередь банками) вдруг вспомнили и заговорили о доверии. Доверие, точнее, проповедь социального доверия (партнерства и прочей чепухи) – последний козырь и резерв капиталистической цивилизации с ее уже давно несвободной конкуренцией.

мир превращается во всемирный электронный концлагерь с его глобальной стандартизацией и унификацией

Невольно возникает подозрение, а не для того ли, чтобы с помощью пропаганды доверия осуществлять «эвтаназию» человечества, чтобы оно и не заметило как мир превращается во всемирный электронный концлагерь с его глобальной стандартизацией и унификацией; концлагерь, где анонимность и тотальная слежка – две стороны одной медали?

Как и в случае с толерантностью, скрытая суть которой – снижение иммунитета, эдакий культурно-идеологический СПИД (напомню, если кто забыл: синдром приобретенного иммунодефицита). Не зря их часто в паре рекламируют.

Вообще, проект «восхищает» своей изощренностью: использовать «антипод» обмана для того, чтобы осуществить обман. Это даже не обман, а коварство. Обман был во все времена: «На дурака не нужен нож…» Просто сегодня масштаб иной да технологии «покруче»: есть СМИ и, конечно, Сеть, в которой уже многие «пауки» оказались в положении мухи. Обман ситуативен и корыстолюбив, а коварство сущностно и губительно.

Объективно доверие – «штука», конечно, рискованная, но не для доверчивого или просто доверяющего. Он потому и доверяет, что о риске не думает, или находится в твердой уверенности, что просчитал все досконально, что «всё будет OK», можно не волноваться. Когда современные идеологи, констатируя кризис доверия в современном так называемом «обществе риска», и предлагают превратить доверие в некий «противовес» рискам невольно возникает вопрос: «Кто это проповедует: дурак, купленный «грантоед» или провокатор?»

Философия недоверия есть попытка обожествления обмана. Если идолопоклонничество – результат того, что нечто недостойное ошибочно принимают за Бога, то в «философии недоверия» сознательно обожествляется сам обман. Это почти сатанизм. Дело не в поклонении кому-то с рогами и кровью ритуально убиенной жертвы на губах. Это всё шоу. Дело в обожествлении обмана как такового. Здесь credo подменяется его противоположностью.

Доверие рождается, конечно, не призывами к нему, а реальными условиями жизни. Уровень доверия людей друг к другу обратно пропорционален уровню рисков. В суждениях современных творцов «философии доверия-недоверия», например, Никлоса Лумана, Адама Селигмена, Ульриха Бека, Френсиса Фукуямы [10, 14, 17] о том, что категории доверия в доиндустриальную эпоху, в патриархальном обществе не существовало, есть доля истины.

Доверие было настолько естественной основой жизни людей, настолько «само собой разумеющимся» (квартиры и хаты не запирали на замок), что о нем и говорить не было смысла. Важно было не слишком «увлекаться» им и напоминать людям о том, что «доверяй, но проверяй».

Именно по этой причине старинных русских пословиц о ценности доверия мы и не нашли: их просто не существует. Со временем доверие, которое я бы назвал общинным (доверие в рамках сельской или городской общины), «растеклось» и «размазалось» в промышленной цивилизации, а еще более – в цивилизации глобальной, превратилось в дефицит, стало «на вес золота» (особенно для банкиров).

 

 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.