Бизнес и Культура

Колодцы (часть 1)

бк представляет своего нового автора – Виктора Калинова, составившего себе доброе имя в экономической журналистике, но, следуя неумолимой логике развития пишущего человека, пришедшего-таки к художественной прозе. Здесь публикуется первый отрывок из его повествования с на редкость красноречивым названием…

Колодцы

I

Этот колодец мало походил на другие, темневшие ржавым металлом, либо черневшие пустотой. В нем происходили странные вещи. Бурая маслянистая жидкость поднималась до самых краев, обволакивая безголовых голубей, почерневшие палки и разнообразные непонятные предметы. Иногда она меняла цвет, расплываясь радужными с сиреневым отливом пятнами, иногда опускалась, а иногда покидала пределы и оседала в траве, бахромой у подножий труб и деревьев, или плыла вдаль, уносимая бурным потоком.
kolodtsy-1
Колодец жил своей особой жизнью, казалось, не подчинявшейся никаким законам. Можно было только догадываться о его глубинных внутренних связях и сообщениях, также как и о природе и цели его существования. Однако, я думаю, он играл в некотором роде роль аванпоста на пути к запутанной и совершенно загадочной системе колодцев и подземных ходов, раскинувшей свою сеть в районе пустыря между железнодорожной линией и шоссе. К такому заключению я пришел пасмурным осенним днем, выловив в водах колодца гладкий и скользкий кошачий труп, принятый мной первоначально за резиновый мяч ввиду округлости форм.

О пустыре ходили недобрые слухи. После того, как в одном из колодцев с горячей водой были найдены мужчина и мальчик, привязанные к железной лестнице, ставшие массой вываренной материи, а месяцем позже все на том же пустыре была обнаружена девушка, обнаженная по пояс, висящая на собственном чулке, заботливо привязанном к самой высокой ветке самого высокого тополя, за местом окончательно закрепилась репутация пропащего.

Здесь протекала речка с поэтическим именем – Синара, возможно, имеющим некоторое отношение к Франции; в народе же ее звали просто «Говнотечкой», реже – Игуменкой, и всерьез не принимали. Синара, или Игуменка, видимым истоком имела туннель, уходящий под железнодорожную насыпь, впадала же она в другой туннель, под шоссе, и после этого окончательно уходила в недра земли.

Над пустырем возвышались гигантские змееподобные трубы, одним концом уходящие, как и речка, в землю, другим – в бесконечность. Летом земля покрывалась коноплей, полынью и лебедой, зимой – льдом и снегом.

Мы знали, куда бы судьба не забросила нас, сколько бы не прошло времени, тайна пустыря, оседающая в траве радужными пятнами, всегда пребудет с нами и составит немалую часть нашей жизни. Мы не противились этому и принимали как должное. Неизбежно наступает такой момент, когда слишком многое решено, и все, что будет дальше – суть развитие этого решенного. Измеряя пустырями и колодцами действительность, можем ли мы отрицать свою к ним причастность?

Уловленные сетью более прочной, чем сеть бесконечных привязанностей, включенные в систему, хуже государственной, мы знали страх и счастье, а боли не успевали почувствовать. Отношения в виде ситуаций диктовали свои законы – законы системы – все подчинялось им. Самообман, осознанный самообман был основанием всякой радости, подобно сну приговоренного к смерти, но в силу осознанности он не омрачал радость, как сон не омрачает ее в силу бессознательности.

Условия жизни не были предметом нашего выбора; не зная иного, мы искренне дорожили настоящим и не променяли бы его ни на что. Система, поглощая одних, легко касаясь других, каждому дарила свое; неизбежно, однако, каждый утрачивал самое главное. Последовательность и постепенность становления, время – скрывали самый процесс утраты.

Можно ли отождествлять систему с судьбой? Едва ли, если понимать судьбу как человеческую жизнь – от рождения до смерти, но, безусловно, система, играя роль жизненного закона, становилась для нас в конечном итоге тем же, чем были слепые прядильщицы для древних. Каждому действию соответствовала определенная реакция; предсказать ее качество и последствия не представляло никакой трудности, ибо система на то и система, чтобы не знать сбоев. А мы то ее знали прекрасно.

И, конечно же, на деле все обстояло совершенно иначе: абсолютное незнание с нашей стороны и абсолютная непредсказуемость со стороны системы.
kolodtsy-8
Сиреневые вечера, треск насекомых и сырость колодцев… Белокурые бестии в обнимку с красавицами, каких мало… Мопеды и мотоциклы, разрезающие пространство… А еще множество дураков, редкостная коллекция, которая сделала бы честь Шарантону или Канатчиковой Даче. В третьем подъезде с левой стороны нашего дома – закрытая дверь: квартира, в которой, по слухам, обитал съехавший В-я с сестрой. Сестры В-и никто никогда не видел, и если бы не потребность в рациональном объяснении, столь успокоительном, относительно поддержания жизни сумасшедшего, то можно было бы предположить, что ее нет совсем.

Что же касается В-и, или того «нечто», что подразумевалось под ним, то он, или оно, несомненно, существовало, о чем свидетельствовало громкое непрекращающееся мычание за дверью. Трудно представить, что эти звуки мог издавать человек. В подъезде пахло зверинцем, жильцы спешили поскорее миновать В-у дверь, и в то время, как они проходили мимо нее, благодушное с придурью мычание переходило в рычание, злое и безнадежное. Неоднократно мы проводили эксперимент с целью обнаружить В-ю или его сестру. Формы эксперимента варьировались; иногда это была падаль (чаще кошка), заброшенная в форточку, иногда кирпич, многократно бросаемый в дверь, или продолжительный звонок, но единственной и неизменной реакцией на все это было усиление рычания с переходом в исступленный визг.

Кто-то предположил, что в комнате живет обезьяна, горилла или орангутанг. Однажды летней ночью мы приставили к окну лестницу, и один из нас, с электрическим фонариком, полез вверх, дабы узреть В-ю. В квартире было темно, тихо (мы почему-то ждали, что он (оно) мычит круглосуточно). Вскоре наш человек свалился на нас вместе с лестницей. После он рассказывал, что, посветив в комнату, увидел пол, измазанный дерьмом, стены в потеках; мебели не было никакой; посредине комнаты был люк, крышка его была сдвинута, а из отверстия поднималось что-то лохматое и темное… Конечно, никто ему не поверил, однако эксперимент сразу же был прекращен во всех формах. Для меня было очевидно, что это колодец. Наутро окна комнаты были оклеены газетами, мычание стало тише и скоро прекратилось совсем.

В-я вместе со своей мифической сестрой был исключен из объектов нашего внимания; однако не это, во всяком случае, могло стать поводом для беспокойства или печали. Сорокалетний маньяк, с его нездоровой страстью к малышам, за которыми он неотступно следовал и которых считал своим непременным долгом общупать; известный политик из первого подъезда (по слухам, двоюродный брат главы государства), пламенно призывавший нас к восстанию и свержению существующего режима; другой политик – оратор, трибуной которому служил балкон собственной квартиры; бешенная Н-а, известная тем, что однажды голой выбежала во двор и нецензурно ругалась, пока желтая машина не увезла ее; лоботрясного вида тип, гуляющий по улицам, крича наподобие циклопа из американского фильма о Синдбаде; ослюнявевший толстяк с неизменным вопросом «куда пойдем?»; две сестры-дурочки, передвигавшиеся исключительно на полусогнутых, обе косые, с кенгурячьими лапками вместо рук; и многое-многое другое как бесценный дар природы было в нашем распоряжении в любое время дня и ночи.
kolodtsy-5
Движение вперед есть падение. Все мы падаем в бездонный колодец, чем дальше – тем быстрее. Все что позади – то вверху, ибо закон притяжения (чего? к чему?) бесповоротно устремляет вниз наши хрупкие сущности, и нам не вернуться. Нам не остановиться, не увидеть, куда мы падаем, мимо чего пролетаем.

Законы, придуманные людьми, тысячи условностей ничего не стоят, имеют значение успокоительной пилюли в мирное и безопасное время. В такое-то время можно обойтись и без них, и это умнее – не было бы соблазна преступить, нарушить; возродились бы, может быть, человечность и совесть. Неизмерима сила инерции. Неостановимо падение. Несостоятельность же любых законов и правовых установлений превосходно демонстрируют времена общественных переворотов и катастроф, времена экстремальных напряжений, обнажающих человечью сущность. И тогда становится ясно, что единственный закон – это сам человек.

Система отношений на пустыре целиком и полностью была рассчитана на безопасное время. Не обремененные посещением служителей закона, наши места имели свой закон жизни, свою, неизвестно кем установленную, иерархию и шкалу ценностей. Поступая в соответствии с пустырным законом и занимаемым в иерархии местом, учитывая также сложившуюся обстановку, каждый, без исключения, обладал замечательной возможностью не всегда безмятежного, но, безусловно, надежного существования, а также – продолжения рода, по мере своих психо-физиологических способностей. Судьба преступивших закон наших мест, нарушивших иерархию, и тем самым создавших экстремальную ситуацию, поставивших себя вне закона, вышедших из системы, более чем плачевна, однозначна и неизменна. Совершенно неосновательны в таком случае обвинения, предъявляемые жизни, сетования на жестокость мира.
kolodtsy-4
Что касается иерархии, то она в своем роде – совершенство, исключительной тонкости и продуманности структура, хотя я далеко не уверен в ее рациональном происхождении и скорее склоняюсь признать ее феноменом природы. К удивлению и удовольствию (а возможно и неудовольствию) многих, спешу сообщить, что иерархия наша (и в этом ее отличие от большинства других иерархий) представляет собой кольцо, замкнутый круг, колодец, а вовсе не пирамиду или лестницу, как того можно было бы ожидать. Невероятную целесообразность такого мироустройства возможно понять лишь через принадлежность к нему.

Вместо прямолинейного противопоставления «верх – низ» мы имеем бесконечно варьируемые «выше – ниже». И, таким образом, единственно по своему желанию, мы можем сказать, что мы выше того, кто выше нас, или ниже того, кто ниже, и при этом нисколько не погрешим против истины. Совершенному функционированию иерархии немало способствует ее колодезная, многоярусная структура.

Поясним вышесказанное несложным примером. Предположим, я нахожусь ниже существа А (агрессивного, с низким интеллектом) в общей системе иерархии, однако выше существа В (агрессивного, с высоким интеллектом) в этой же системе, но поскольку существо В стоит выше существа А, то я, находясь выше В, тоже стою выше, чем А, но поскольку я стою ниже А (агрессивного, с низким интеллектом), то В, находясь выше А, стоит надо мной, и в то же время я выше В… И так до бесконечности. Колодезно-кольцевая, или спиральная, структура нашей иерархии является многократно уменьшенной моделью пространственно-временного среза Вселенной. И, тем не менее, мы неудержимо валимся в отверстый перед нами мир.
 

Комментарий к написанному

«Этот колодец мало походил на другие…»

Так же как и другие мало походили на этот, и каждый из них – друг на друга. Каждый норовил смотреть из глубины своей истории очами опыта.

Потрескавшаяся от времени и непогоды проржавевшая сухая печать, со стертыми, расплывшимися буквами. Или же глупый гнилой рот – мокрая пасть червя, без всякого смысла. Врата судьбы – одна из возможностей изменить свою жизнь через соприкосновение с чем-то реальным и одновременно безнадежно трансцендентным.

Совсем не обязательно было лезть в колодец, чтобы узнать, что в нем.

Хрустальные голоса адонисовых садиков, летящих в бездну, звучали в унисон с хриплым карканьем голубей, безголовых, безлапых, безголосых, с красными кроличьими глазами. Злыми глазами птиц, пропивших последнюю совесть.

Временами в колодце просыпалась вулканическая активность. Он пытался вздохнуть, чтобы забилось скрытое под землей сердце. Но тщетно. Подземные толчки, невидимые процессы достигали своего апогея: мазутная слизь изливалась, желудочный секрет выносил наружу непереваренные трупы животных, с крылышками и лапками, волосатые брюшки насекомых. Всевозможный мусор, не поддающийся идентификации. Тошнотворная сладость переедания – в каждом выдохе, каждом вдохе, которые таковыми лишь представлялись в дурном сне небытия.

Как пауки, запутавшиеся в собственной паутине, все еще сильные и злые, – колодцы вперялись в небо и в преисподнюю единственным своим оком, разжимали и сжимали угрожающе железные веки-челюсти, желая поглотить этот мир в припадке ненависти и злобы.

«Колодец жил своей особой жизнью, казалось, не подчинявшейся никаким законам. Можно было только догадываться о его глубинных внутренних связях и сообщениях, также как и о природе и цели его существования. Однако, я думаю, он играл в некотором роде роль аванпоста на пути к запутанной и совершенно загадочной системе колодцев и подземных ходов, раскинувшей свою сеть в районе пустыря между железнодорожной линией и шоссе. К такому заключению я пришел пасмурным осенним днем, выловив в водах колодца гладкий и скользкий кошачий труп, принятый мной первоначально за резиновый мяч ввиду округлости форм».

Природа этих явлений не изучена. Возможно, канализационная система переполнялась сбросами вод – железнодорожных вод в окружающую среду. Возможно, причины были совершенно иные. Остеклованный радиоактивный отход и окатыш – приметы сортировочной местности – густо удобряли картофельные поля, раскинувшиеся незаконным образом на полосе между железнодорожным полотном и меридианом.

В зарослях бурьяна и конопли, в земле зияли провалы. Инфраструктура фекальных стоков и теплотрасс была лишь внешней и относительно молодой надстройкой. Более древний слой обнаруживали сводчатые проходы – каменная кладка, присыпанная сверху землей.

Посреди огородов Бриллиантовой улицы (Дора Бриллиант имела к ней весьма слабое отношение, несмотря на традицию называть места именами революционеров) старинная архитектура внезапно выходила на поверхность. Стертая до основания каменная стена пересекала поросший высоким сорняком пустырь. В одном месте она возвышалась метра на два, подобно древней крепости, обнажая неровную кладку нетесаного гранита. Она и сейчас там, эта старя крепость.

Сегодня, когда реставраторы тепловых сетей откопали в центре города подземные ходы, усеянные человеческими костями, крепостная стена не кажется уже чем-то неуместным в пространстве городских ландшафтов. Открытым остается вопрос: зачем? Но это вопрос не столько истории, которая никогда не дает ответов, выходящих за рамки плоской повседневности, сколько метафизики, которая трансформирует «зачем?» в «почему?». Но все равно не дает ответа.
kolodtsy-3
Впрочем, иногда я вспоминаю, как это было. Мы путешествовали, где жили, а жили мы в Праге. Мы шли по пражскому подземелью, попав туда через комнатный люк (В-а квартира, мычание злое и безнадежное). Ступенек было так много, что путь казался бесконечным. Мы шли, и шли, и шли. Все время вниз и немного в сторону. В моей руке тускло мерцала свеча. Огонь дрожал, и смутно мечталось о фонаре. Стены и потолок были густо покрыты наскальными письменами. Особенно часто встречались два знака: круг и в нем минус и круг с вписанной в него буквой тау. Маленькие черные поры в стенах разрастались в зияющие провалы, оттуда тянуло гнилью и сыростью.

Мы шли, не сворачивая; движение наше было целенаправленным. Правда, уже не помню, зачем мы шли. Уперлись, наконец, в дверь, обитую проржавевшим железом. Она легко подалась вперед, и мы вошли внутрь пустого и полутемного помещения. В тусклом свете серого утра мы сидели за пустым дощатым столом на уродливо срубленном некрашеном табурете. Мы читали какую-то книгу. Из окна, завешенного дырявым тряпьем, сочилось мутное подобие света. Толстый слой пыли покрывал пол, массивный подоконник, немногочисленные предметы бытовой утвари. На страницах моей книги лежала пыль, так что букв нельзя было разобрать. Серой от пыли была кожа лица и рук. Волосы в паутине: изо всех углов, из каждой щели тянулись толстые серые нити, сходясь в черепном фокусе. Ползали, копошились – пауки, скорпионы, нежные мокрицы, – путаясь в волосах. Из носовых отверстий время от времени появлялись ножки фаланг и снова прятались. Все вокруг шевелилось, но было лишено смысла. Так трупные черви снуют, имитируя жизнь в оставленном жизнью теле.
kolodtsy-6
Мы смотрели во все глаза, не отрываясь. Время застыло, повиснув в воздухе прозрачным студнем. Наш пристальный взгляд, казалось, что-то пробуждал в сидящем. Буйство насекомых усилилось. В ноздрях ножки фаланг замелькали чаще. Медленные скорпионы вязко, один за другим, стали падать в пыль книги, помахивая хвостами. Они исчезали, как будто растворялись в ее страницах. Тревожа паутину, незнакомец механически повернул голову в нашу сторону. Его взгляд пробирал до костей. Пустые светящиеся глаза. Они пытались что-то понять, но могли только жечь и сверлить при полном отсутствии мысли. Могли смотреть, но не могли увидеть. Вдруг обвалилась и рассыпалась в прах стена, отделявшая нас от городских улиц. Он поднялся из-за стола и шагнул в серое пражское утро.

Мы шли за ним пустыми кварталами. Все здесь было знакомо, все узнаваемо. Плотно закрытые ставни, задернутые шторы: еврейские поселения встречали нас враждебным молчанием. Призрачное шествие во исполнение старинного ритуала. Вечное странствие в поисках невозможного покоя. В сером, никогда не знавшем солнца небе медленно ползла тень отказавшего Иисусу.
 

Виктор Калинов

 
 
 

Понравился материал?
Помоги сайту!
Яндекс-кошелек  
Яндекс-кошелек: 41001701513390
WebMoney  
WebMoney: R182350152197
Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram

f
tw
you
i
g
v