Бизнес и Культура

Монологи «бродячего фарфориста»

schetinkina-porcelain-1

Елена Щетинкина –
редкое явление в современном мире искусства.
Редчайшее.

В связи с новыми встречами с художником
на страницах бк:
Там чудеса и Гиперборея Елены Щетинкиной

мы решили начать собирать на одной персональной странице Елены Щетинкиной её прежние публикации под редакцией Юрия Шевелева.

Первая из них, «Монологи бродячего фарфориста»,
увидела свет в марте 2011 года
на страницах журнала «БУДЬ В ФОКУСЕ».


Повествование от первого лица…

Ода материалу

Фарфор – мгновенно легкая и бесконечно трудная стать. Испытывает художника на терпение, на прочность, а чаще – на излом. Изящество и белизна – его внешний портрет, внутренний же – капризность и непредсказуемость, мистические наклонности, белая тоска.

Госпожа Графика. Вся порыв, вся – эмоция. Одно спасение – тут же излиться на бумагу, тут же испытать все восторги импровизации. На время она заслоняет от меня белое пламя, и оно отступает… У моей госпожи Графики – два лица: мощное материальное лицо Пастели – все хоть бери, и зыбкое уплывающее лицо акварели: захочешь – не ухватишь.

Пастель – королева предметного мира. Акварель – текучая, неожиданная…. Акварель второй раз одинаково не положишь, пастель – еще можно. С акварелью легко мечтать, ведь впереди много неожиданных дорог, ощущение – будто вот-вот откроется невидимая дверь… И может, самое главное – там, за ней?

Величайшая суперзадача художника – сделать из устоявшегося понятия и свойства нечто совершенно парадоксальное, нечто новое. Легкость и текучесть преобразить в мощь, придать ей ощущение первозданной силы, пот и страдания, терпение и одиночество переплавить в беззаботную белизну.

О надоевшей Хозяйке медной горы

Я, наверное, одна на Урале – «бродячий фарфорист».
Почему здесь никто больше фарфором не занимается? Потому что трудно, потому что себе в убыток. Я, например, заработаю чуть-чуть на графике – сразу вкладываю в фарфор.
Южноуральский фарфоровый завод крякнул, Асбестовский тоже крякнул, в Богдановичский даже звонить боюсь уже.

С фарфором так. Сначала разрабатываю эскизы. Потом леплю в пластилине. Потом перекладываю в гипс. Снимаю формы, у меня есть прекрасный помощник, модельщик из Южноуральска. Отливаю чистовые, зачищаю, договариваюсь с заводом. А заводам больно оно надо. Заводы сейчас все «ООО». Ну, если припорхну со своим альбомом, покажу, что умею, может, и пустят.

schetinkina-porcelain-2

Долгий это процесс, с фарфором. И хорошо, что долгий. Я люблю стихийность и импровизацию, но, когда делаешь работу длительное время, сказывается основательность, продуманность каждого шага, каждой детали…

Я вот выставку «Уральский меридиан» делаю уже десять лет. Хочу этой выставкой отдать дань Уралу. Здесь богатый, благодатный материал. Акварели, пастели, керамику складываю в тихий уголок, не показываю пока никому.

Читаю Бажова. Хочется очистить его сказы от традиционной замызганности. Надоела эта Хозяйка медной горы в одинаковом кокошнике и зеленом платье, ее, бедную, такой и рисуют аж с художественной школы. Сказы Бажова, легенды уральские, личные впечатления – все собираю «в копилку». Только фарфор, как всегда, долго «варится». Еще не готов.

У заводов фарфоровых – конвейер. Посудная массовка. А тут я со своими пушкиными, евангельскими сюжетами да аркаимскими птицами.

Дулевский фарфоровый завод ко мне явился на презентацию альбома в Москве. Ребята со мной учились когда-то. Выставку мою посмотрели, задумались и говорят: «Мы – мастера, ремесленники, а ты, Лена – художник».
Кстати, все говорят с придыханием – Москва, Москва! А в столичном музее, где я выставлялась (музей видный, известный) – старые низкие витрины, ни обычной подсветки, ни диодов. Как в торговой лавке. Люди садились на корточки, чтобы мои скульптуры рассмотреть. Вот вам и столица.

О секретах и секретиках

schetinkina-porcelain-3

В Сысерть приехала фарфор обжигать. Там главный художник на заводе девочка, закончила абрамцевское, думает: «Ладно уж, пусть эта бабенка что-то свое поотливает». А когда я засела в цех, и она увидела результат, то решила с горя в отпуск срочно уйти.

У завода толстый гжельский стиль, тяжелые чайники с налепами, а я делала тончайшие сервизы. Директор завода посмотрел и говорит: «Почему у нее такой ажур, а нашим чайником можно кого-нибудь убить?» И я заработала смертельного врага в лице главного художника. Она думала, я теперь буду ее подсиживать.
В следующий раз приехала, новый директор под ее нашепты говорит: «Вас не пустим, секреты мастерства разведаете». Я говорю: «Да знаю я все ваши секретики, как печку облупленную!»

Это мне надо опасаться – что у меня секреты сопрут! А я открыта. Никогда не на задвижке. С отворенным сердцем работаю – заходи, смотри.

Об опасностях французской таможни

Когда я в Москве в 2004 году выставку представила, московские фарфористы спрашивали: вы это на Урале делали? Я отвечала: да, но не спрашивайте, какой ценой. Вроде и горны старинные, и условия неплохие, а уровень все равно пещерный тут.

Вот была в Севре, в Париже, посмотрела на великолепие их фарфора. Просто стояла и рыдала, какие у них технологии. Но у них не поработаешь на благо России. По их таможенным условиям в страну и формы не ввезешь, и готовый фарфор потом не вывезешь. Наркотики будут искать на границе, расколошматят все вдребезги.

Французы хитрые. У них мозги на фантазию хуже наших работают, но технологии отличные, и ремесленное «среднее звено» рукастое. Они собирают у художников со всего мира эскизы и сами делают шедевры. А мне это зачем? Чтобы потом я свою авторскую работу на чужой витрине рассматривала?

Приехав из Парижа, закрылась на полгода и даже никуда выходить не хотела. Вот у меня сейчас французские чашки стоят в формах. Они почти прозрачные должны быть. Но из нашего материала такого не сделать. У французов материал супер, они туда каолин добавляют, который в Китае покупают. Этот каолин прозрачность и белизну придает глине. А у нас технологий нет его использовать.

В Европе модельщики потомственные, передают мастерство из поколения в поколение. У нас это слабое звено, поэтому технологический уровень упал. Сильным остался Императорский завод в Петербурге, история которого насчитывает 265 лет, и Дулевский завод в Подмосковье. От фабрики Гарднера ничего не осталось, как сгинула.

О благородном риске

schetinkina-porcelain-4

На Южноуральском фарфоровом заводе в 1995 году я делала фарфоровые статуэтки – призы для кинофестиваля. У завода для массовой продукции свой фарфор – серо-желтый, смотреть грустно. У меня был запасен впрок бачок с особым шликером, а масса требовала более высокой температуры обжига. Вот я к обжигальщикам подхожу, говорю тихо: «Ребята, надо температурку поднять, поддув кислорода повысить». Они, так же тихонько: «Начальник цеха ночью уйдет, мы поднимем».

Я прекрасно понимаю, что, во-первых, нарушаю порядок, во-вторых, рискую. Когда температура выше, могут выскочить пупыри на фарфоре. Но игра стоила свеч, вышло все как надо – гладенькое, беленькое, блестит. Технолог завода, когда результат увидела, воскликнула: «Ну вот, видите, какие у нас прекрасные технологии!» А я думаю: если правду скажу, ты меня коленом выгонишь с завода-то…

О том, как скульптуры испаряются

Фарфор капризен. Но воспитывает мужество. Нужно быть готовой к любым результатам, к любым «приключениям». Работа всегда в заводских условиях, а значит, подлаживание под «поток», под массовое производство, в основном, посудное.

На заводе стоит туннельная печь, и фарфор проходит по ней, обжигаясь в течение двух суток. Когда на исходе вторых суток стоишь и ждешь, в тебе уже все кипит, волнение до предела. Страсти почище, чем в жизни.

Вот работа пушкинская – «Пустыня духа». Я выточила форму, которая должна была напоминать песочные часы. В процессе обжига эта тонкая перемычка между двумя половинками – самое слабое место. А еще на обжиге на одну восьмую идет усадка. И Пушкин в результате все время как бы расслабляется и… наклоняет голову. Я уж и подпорки ставила, и печной свод белили с обжигальщиком… А он все голову набок! И ухмыляется иронически.

Пушкин много шалит. Один раз, на Сысертском заводе во время обжига упал на даму и приклеился к ее талии. И так просительно в ее глазки заглядывает. Все правильно, таким и был.

Толкнули вагон с фарфором случайно – и все скульптуры слиплись, спеклись. Мужики-обжигальщики даже боятся говорить мне, что дело неладно. Или вышел вагон из печи, а скульптуры вообще нет. Пусто. Что за чудо? Испарилась? Нет, взорвалась по пути, потому что подставка недостаточно просохла. А бывает, что и умыкнут. У меня, правда, не воровали. Уважали. В цехе обжига работали в основном бывшие уголовники. Это тяжелейшая работа, а их больше никуда не берут. В цехе есть запасной туннель, в который можно опустить вагон на случай пожара. Эти ребята ночью надевают телогрейки от жары, опускают вагон, выгребают продукцию, поднимают вагон обратно – и он выходит из печи пустой, как ни в чем не бывало.

О больших соблазнах

schetinkina-porcelain-5

«Под меня» неоднократно пытались сделать «фарфоровую фирму». В том числе, и в крутые девяностые. Человек прикупил какое-то здание под цех, взял кредит. А потом с этим кредитом исчез, четыре года пудрил всем мозги.

Иметь свой фарфоровый цех – это, конечно, огромный соблазн. Но тут нужен неимоверный фанатизм и куча денег. Подходят люди, говорят: сделаем свое производство фарфора! Я прямо говорю: сколько у вас денег? Они: ну, есть немного. Я: немного? Тогда лучше арендуйте подвал и поставьте туда гончарный круг.

Я изучала историю севрского фарфора. На протяжении всей истории с 18 века завод выпускал прекрасные изделия, но всегда был на грани банкротства! Наш императорский завод мог делать один заказ какого-нибудь графа целых пять лет. Такая тщательность, такие мастера! Сейчас уже эти старинные вазы воспроизвести никто не может. Адское терпение нужно и большие вложения.

О пути дао

Вот у меня в задумке есть восточный фарфоровый сервиз. Это эскиз, но он уже в формах. «Путь дракона» называется. Чайник, чаша для распускания чайного цветка, ложка, сосуд для сухого чая, стаканчики, сливочник, ваза для сладостей… «Путь дракона» – это прежде всего путь творческий, путь дао. «Когда ты в Пути, ты всегда одинок и всегда в опасности», – говорят китайцы. Когда идешь по проторенному пути – это успешно и безопасно. Каждый художник, если он творец, имеет право на свой Путь, индивидуальный, никем не указуемый, а это есть путь глубочайшего Дао. И абсолютного одиночества.

Вот какой глубокий философский подтекст могут содержать предметы восточного чайного сервиза. Фарфору подвластно все. Мне всегда хотелось снять с него пленку массово-потребительского отношения: мол, это обычная посуда.

Об амплуа Деда Мороза в искусстве

У меня изначально живописное образование, но я себя как рыба в воде чувствую и в фарфоре. Нужно выходить за пределы материала, когда задача этого требует. Вот я пришла к тому, что мне понадобилось создать инсталляцию. Да, это быстроприходящее искусство, но когда я весь объем выставки увидела концептуально, то поняла, что нужны композиционные центры, которые могли бы подчеркнуть замысел. И появилась необходимость в инсталляциях.

schetinkina-porcelain-6

Мне непонятны «узкие специалисты», которые сидят в своей профессиональной ячейке и носа не высовывают наружу. Моя профессиональная ячейка и вовсе необъяснимо называется, до сих пор удивляюсь: «прикладное искусство». И к чему его прикладывать?

Одна местная художница ходила-ходила по моей выставке, подскакивала к другим посетителям, спорила с ними в сердцах: «Что вы! Это не гениально, это очень плохо!» Потом подошла ко мне, не смущаясь, и говорит: «Лена, мы все знаем, как надо композицию строить, а ты работаешь на уровне Деда Мороза!» Даже не поняла, какой комплимент мне сказала. Ты попробуй, воспроизведи рисунок, который Дед Мороз на стеклах зимой творит! Ведь, даже если будешь все законы композиции знать, ничего у тебя не получится!
Я согласна быть Дедом Морозом в искусстве.

Есть у меня трепетные зрители, которые иногда вспоминают даже те работы, о которых я уже забываю. «А помните, у вас был такой цикл, «Помойка» назывался?» И я припоминаю, как в девяностые из окна наблюдала и зарисовывала: на заднем плане – очертания Симеоновской церкви, а на переднем – помойка, и бабушка в баке роется, так глубоко залезла, что только валенки торчат. И собаки голодные… Какие-то вещи творишь, потом их эпоха проходит (и слава Богу, что проходит), все забывается, а у людей все равно память на твои работы крепкая. Это – благодарные зрители.

О работе рентгенологом

С портретами у меня мистика. Как у Гоголя или Уайльда. Портрет рисую, абсолютно доверяя руке и интуиции, ничего не анализируя. И получается иногда удивительно, истинная сущность человека проступает. Помимо его и моей воли. Мне говорят: «Твои портреты – это настоящий рентген, все насквозь».

Нарисовала одного нашего музыканта и его жену. Внешне – он строгий, серьезный, а жена – улыбчивая, мягкая. Портреты свои увидели – оба в шоке. Он как без кожи, нежный, беззащитный. А жена – дама-кремень.

schetinkina-porcelain-7
schetinkina-porcelain-8

Еще одного человека рисовала, говорю – какой вам фон сделать? Он ответил, мол, на ваше усмотрение. Нарисовала ему длинный коридор, а в конце коридора – пальмочки на солнце. Как будто райскую жизнь в конце туннеля. Вскоре он погиб.

Самое пугающее – это то, что мы называем обстоятельством места.

Я не скрываю: нервничаю, когда наступает момент показывать работу портретируемому. И он тоже волнуется. Помню, как Георгий Анохин, наш известный джазовый музыкант, подошел к портрету своему, замер, долго разглядывал, а потом говорит: «Теперь вы обо мне знаете все».

Женщины не любят своих портретов. Вернее, любят, но слащавые, чтобы помоложе выглядеть лет на двадцать. А я не желаю ничего приукрашивать. Помню историю с гоголевским портретом: нельзя идти на поводу у заказчика. Если хотите получить фотографию, идите в ателье. А здесь ваша личность преломляется через меня, как через линзу.

О реинкарнации Пушкина

Арт-грим – это шутка. Шедевры за три минуты не делаются. К нему и относиться надо легко. Правда, я терпеть не могу всякой пошлятины – когда кремом цветочки на коже рисуют, потом облизывают….

Когда у меня была одна из пушкинских выставок, я надела цилиндр, нарисовала на себе Пушкина и принимала гостей. Публике нравится, когда у Пушкина – живое лицо. Я дама, но мне нужно, чтобы Пушкин поглядывал нахально, как мужчина. Один раз я на левой половинке лица нарисовала девицу пушкинской пары, а на правой – самого поэта. И шла по улице до галереи! Все столбенели. Народ из трамваев выпадал посмотреть. Пришла в галерею, меня увидели, говорят: «Все, Александр Сергеевич на месте, можно начинать».

Была у меня восточная тема – рисовала на лице бабочку, дракона. Был и готический древний орнамент, и российский двуглавый орел. Причем у него один глаз нормально смотрит, а другой прищурен хитро. Сразу видно – наш, русский.

Меня спрашивают – как ты можешь на себе, на коже лица рисовать? Все дело в том, что я на себе не зациклена. Могу к себе относиться, как к поверхности бумаги. Ну и пусть не гладкая, тем интереснее. Удивительно быть сразу и художником, и материалом. Единственное смущало, что Пушкин ушел в тридцать семь лет, а я его в своем возрасте как бы реинкарнирую. Но ведь по интенсивности бытия он прожил куда больше, даже, может быть, не одну жизнь. Так почему бы и нет?..

О последней точке

schetinkina-porcelain-9

Последнее переживание – когда твой фарфор сбылся, и ты уже готовое творение расписываешь. Снова входишь в тот образ, который проступал сначала на бумаге, потом в пластилине, потом в гипсе… Но в конечном, идеальном – «фарфоровом» – воплощении он уже как бы другой, и ты чувствуешь себя кем-то вроде актера, который входит в тот же образ, в ту же роль; только материал – неуловимо изменился, обновился, стал совершенней…

Тяжкий пот, бессонные дни и ночи, образы, зреющие десятилетиями, жар туннельной печи, мытарства по заводам…

А публика на выставке выдохнет: «Боже, как играючи, изящно, шутя, легко!»

Текст: Константин Рубинский
Фото: Александр Соколов

 
 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

 
 
 
 

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram