Бизнес и Культура

Мы живем в удивительное время! (Часть 1)

бк продолжает публикацию воспоминаний своих авторов и героев на площадке «Начало конца».

Вслед за Сергеем Зыряновым

см. «Серега, нас ждут такие перемены!» >>

на сакраментальный вопрос
«А где вы были в марте 1985 года?»

konets-logo-1

отвечает доктор философских наук Сергей Борисов,
заведующий кафедрой философии и культурологи Челябинского государственного педагогического университета…

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

В 1985 году я учился в школе в девятом классе. У меня, несомненно, временами проявлялся интерес к истории, хотя не могу сказать, что я был хорошим учеником. Однако, в общем и целом, чувствовал себя активным участником общественной жизни школы, особенно после того, как втянулся в комсомольские дела (при всем их идеологическом антураже, что тогда, естественно, воспринималось как само собой разумеющееся). В принципе, чувствовалось, что комсомольская жизнь, по сравнению с тем, что было раньше – это некий переход от детства к взрослению. Я помню собрания, обсуждения тех вопросов, которые касались уже каких-то серьезных событий, и был рад и горд, что тоже причастен к этому.

Мое будущее представлялось мне весьма смутно. Я учился в спортивном классе, специализировался на легкой атлетике и плавании. Наверное, меня интересовали гуманитарные дисциплины. Интересовала история, главным образом благодаря историческим романам. Что касается общественно-политической жизни, то, скорее всего, здесь я был сторонним наблюдателем. Да, меня волновали многие перипетии общественных процессов в стране и мире, но все это еще казалось мне слишком романтизированным, героизированным, далеким. Помню, что сильно занимала международная жизнь, события за рубежом, например, очень нравилась телепрограмма «Международная панорама». Родители удивлялись, что я ее регулярно смотрю. А еще я любил программу «Очевидное – невероятное», которую вел Сергей Петрович Капица.

В плане общения с родителями я не могу припомнить каких-то откровенных бесед на общественно-политические темы. Мы жили в Сатке. Родители были погружены в свою работу, преподавали в техникуме. У меня было предостаточно свободного времени и все оно принадлежало мне. Я не могу назвать своих родителей авторитарными в том смысле, что они стремились навязать свое мнение. В политическом плане они казались вполне лояльными, «правильными» советскими людьми. И я тоже воспитывался в таком духе. Все, что появлялось на идеологическом фоне, воспринимал как истину в последней инстанции. И все то, что тогда стали называть «перестройкой», «гласностью», «ускорением», было воспринято мной и большинством моих сверстников как очередное движение вперед «к светлому будущему». Ни о каких реформах, коренном перевороте или чем-то подобном никто даже не помышлял. Просто очередной этап развития, который движет всех нас к некой ранее намеченной великой цели. Все нормально, все под контролем.

Не могу сказать, что я что-то знал о Леониде Ильиче как о человеке или политике. Просто с его фигурой ассоциировались детские представления о стабильности и порядке.

Помню, на меня произвело чрезвычайное впечатление сообщение о смерти Брежнева. Я тогда учился в 6 классе. Не могу сказать, что я что-то знал о Леониде Ильиче как о человеке или политике. Просто с его фигурой ассоциировались детские представления о стабильности и порядке. И вдруг ни с того ни с сего этот порядок нарушен. Тягостное, хотя и малопонятное ощущение всеобщей скорби. Огромная на всю газетную страницу фотография в траурной рамке…

Кажется, отец проявлял активность в общественно-политическом плане как распространенное в то время средство продвижения по служебной лестнице. Видимо ему светила какая-то руководящая должность. По-моему, он даже готовился к вступлению в партию, сдавал документы, а может и экзамены. Помню, как у нас появился среди журналов, которые я любил читать или просто смотреть, странный, невзрачно-серый и в моем понимании совершенно неинтересный журнал «Коммунист». Я его просто пролистывал – ничто не цепляло глаз. Плюс появились какие-то непонятные для меня книжки, которые отец называл «философией». То были книги по истории партии и краткие популярные переложения марксистско-ленинской философии. В девятом и десятом классах я даже пытался их читать и кое-что меня зацепило. Мне показалась весьма интересной и захватывающей логика развертывания понятий, мыслительных конструкций в этих загадочных книгах. Конечно, я еще и понятия не имел о Гегеле или философском материализме, но что-то меня завораживало красотой и стройностью мысли о таких далеких от повседневности необычных и глубоких вещах.

Философский раздел в курсе школьного обществоведения, после знакомства с этими книжками, я усвоил довольно легко. В отличие от большинства своих сверстников, которые считали подобное «полной мутью», я все это бойко и осмысленно излагал с полным пониманием прочитанного. В девятом классе я вступил в комсомол, платил взносы, присутствовал на собраниях, участвовал в обсуждении вопросов школьной жизни – это в моем тогдашнем понимании выглядело очень «по-взрослому». В десятом классе я уже целиком был захвачен актуальными событиями – с большим интересом смотрел политические новости и партийные съезды, внимательно изучал официальные программные документы. Самой «читаемой» газетой стал еженедельник «Аргументы и факты». Меня по-прежнему манили международные дела. В классе я занимал бессменную должность политинформатора, причем, всегда пытался не просто рассказывать о политических событиях, но и рассуждать по каждому поводу.

Конечно, было и еще кое-что… Иногда на застольях, где собирались сослуживцы и друзья моих родителей, мне доводилось слышать неполиткорректные анекдоты про Брежнева или про то, что какой-то «милиционер пришел к власти»… Мне подобное казалось не совсем понятным, поскольку родители никогда не позволяли себе шутить на такие темы при детях. Может, в силу своих убеждений, а может, в силу того, что родители были публичными людьми – они выглядели весьма политкорректными. Но от некоторых разговоров веяло чем-то таинственным и не совсем хорошим. Да еще от сверстников мне приходилось слышать политические анекдоты, которые они заимствовали из взрослых разговоров.

Тогда я совсем не чувствовал никакой смены курса, изменения политических настроений. На фоне всеобщей политкорректности, порядка и жесткой дисциплины поразительным контрастом выглядела фигура М.С. Горбачева, а именно: его свободное и простое изложение мыслей, живая речь не «по бумажке» – все это представлялось мне своего рода открытием. Изложение не «по бумажке» стало моим идеалом при проведении политинформаций, и в Горбачеве я вдруг увидел воплощение этого идеала, особенно после того, как появились репортажи о его спонтанном общении с народом. Как-то на слова одной бойкой женщины из толпы, что, мол, власть должна быть поближе к народу, он, окруженный тесным кольцом людей, бросает свое знаменитое: «Куда же еще ближе?!» И от этого повеяло каким-то абсолютно новым свежим ветром, ветром перемен… Та область политической жизни, которая была для меня тайной за семью печатями, начала приоткрываться. И мне впервые, хотя и смутно, начали представляться перспективы совершенно иной жизни страны.

Моя семья. Оренбург. 1973

Моя семья. Оренбург. 1973

Все те, кто в 1980-е интересовался общественно-политической жизнью, органично впитали горбачевские новшества. Многих буквально «окрыляла» и вдохновляла мысль о том, что можно свободно и открыто говорить о наших недостатках. Но я не знал и еще не мог четко сформулировать, что это за недостатки, о которых можно открыто говорить. Однако вселяло надежду, что мы все вместе делаем общее дело, можем конструктивно, без лишнего официоза и лишнего формализма поговорить о простых, жизненно важных вещах: как жить, как формировать свое мировоззрение, что нас ждет в будущем, что пригодится для этого будущего, а что нет. В таких дискуссиях, затрагивающих мировоззренческие вопросы, возникали иногда весьма острые для нас темы: «почему что-то сложилось именно так, а не иначе?», «могут ли взрослые или люди старшего поколения тоже совершать ошибки?», «можем ли мы рассуждать с ними на равных?»

Осознание необходимости перемен назревало стремительно. То, что мы жили не богато, не могли приобрести какие-то вещи, не всегда могли съездить на море летом, было для всех очевидно. Но только теперь это стало не поводом для смирения, а поводом для протеста. У нас что-то не так, надо что-то менять!


Мой отец всегда предпринимал нечто, чтобы иметь какой-то дополнительный заработок. Это были простые трудовые деньги, например, «артель» по замене кровли на крышах. Я тоже привлекался к разному труду. Мне казалась вполне нормальной мысль о том, что если хочешь съездить на юг – надо заработать. И понятно, что только преподавательской зарплаты на путешествия семьи из четырех человек не хватало. А, собственно, почему преподаватели, чтобы заработать на отдых, должны объединяться в какую-то «артель» и заниматься шабашкой?


12 июля – День металлурга. Мне эта дата врезалась в память, поскольку мы, как правило, заканчивали свои «крышные» работы. Мама раскладывала на диване стопочки денег, тщательно их подсчитывала, и мы планировали отдых на море. Ездили семьей в Керчь, Жданов (Мариуполь). Там, видимо, чтобы облегчить бытовые нужды людям со средним достатком, предлагался такой обмен: тамошний «родственный» техникум предоставлял коллегам из уральского техникума освободившееся общежитие, чуть ли не на берегу моря, чем мы с радостью пользовались. Паромная переправа Крым-Кавказ, дикие пляжи… Песок, солнце, море – что еще надо? Условия скромные, но нас все устраивало. Мы ездили туда из года в год.


Помню также нашу семейную поездку в Москву по путевке, кажется, через год или два после Олимпиады. Тот год вообще оказался примечательным в плане отдыха, мы два месяца целиком провели в поездках: сначала съездили на юг, а потом в Москву. Впечатления от столицы осталось грандиозные: я даже делал какие-то путевые заметки, вел дневник.

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

Возвращаюсь к 1986 году. Я заканчивал школу. Была какая-то неопределенность по поводу будущего. Педагогическую профессию мне получать не хотелось, наверное, потому что родители этим занимались. Хотя меня интересовала история, политика, но куда ехать, где себя проявить в таких областях? Я не чувствовал подобной возможности, да у меня и особого желания не было… Плюс еще армия висела дамокловым мечом… Необходимость идти в армию тяготила, но я понимал, что служить придется. Отец, например, не служил, он прошел военную кафедру во время учебы в Томском политехническом институте. В этом институте он и познакомился с моей мамой.

Я дитя студенческого брака. После окончания института мои родители по распределению должны были ехать в Сатку. Им нужно было спокойно окончить институт, поэтому шести месяцев от роду я был отлучен от материнской груди и отдан на попечение бабушкам в Оренбург. Так что я только родился в Томске, а все свое детство провел в Сатке, там и сестра моя родилась. В Сатке родители, молодые специалисты, получили трехкомнатную квартиру. И, как они мне говорили потом, переезд поначалу воспринимали как временное пристанище – но оказалось, что на всю жизнь. Квартира – фактор мощный, это, видимо, и оказало решающее влияние. Только 1993 году я съездил просто посмотреть на город Томск, где появился на свет…

Бабушка и дедушка из Биробиджана. 1970

Бабушка и дедушка из Биробиджана. 1970

Папа родом из Оренбурга, а мама из Биробиджана. Этот мой «еврейский клан» – особая история… Мой дед и бабушка по материнской линии и весь их род – жители территорий, которые были присоединены в 1939 году от Польши. Я не знаю, как шли переселенческие потоки, но в силу того, что дедушка был убежденным коммунистом – он со своими идейными товарищами, то ли из Швеции, то ли из Аргентины – прибыл в Советский Союз. В то время советские власти активно агитировали специалистов-евреев разных профессий для возвращения в СССР и освоения отведенной для Еврейской автономной области территории на Дальнем Востоке. Ну и мой дед как специалист оказался там. Там же в 1930-1940 годы он завел семью.

Их довоенная и послевоенная жизнь окутана тайной. Сколько я их ни «раскручивал» на исторические темы – они предпочитали держать рот на замке. По крайней мере, мне известно, что все, с кем переехал дед, – были репрессированы. Мой дед участвовал в войне с японцами в 1945-м, получил ранение, имеет боевые и трудовые награды. В краеведческом музее города Биробиджана ему даже посвящен отдельный стенд.


Ну а своего второго деда по отцовской линии я видел только на старой черно-белой фотографии. Он погиб в 1942 году под Ленинградом. Отец с дядей потом ездили на ту братскую могилу… Моя вторая бабушка – очень простая, почти деревенская, бойкая, властная и скорая на крепкое слово. Когда она начинала рассуждать о жизни, моя мама явно чувствовала себя неловко и даже иногда просила: «Мама, что вы такое говорите при детях!» А говорила она примерно следующее, например, о своем муже: «Вот дурак, пошел добровольцем, – сидел бы дома, у него же бронь была! А вот понесла его нелегкая – вот его и убили!» Словом, неполиткорректные вещи. «Вот это у нас отобрали, вот туда-то нас согнали, вот то-то нас заставили делать…» Мне было интересно присутствовать при таких разговорах, но не потому что хотелось выведать какие-то тайны, меня забавляла сама обстановка и реакция на эти слова мамы и папы. Например, бабушка могла или пошутить по поводу власти, или сказать что-то нелицеприятное, или «ругнуть» советский строй. Конечно, она не была антисоветчицей или «диссиденткой», просто в среде простого трудового народа, видимо, всегда витали такие настроения.


Еще неизвестно, что страшнее: военная взрослость или военное детство. Мой дядя, вдоволь хлебнувший горького детства, пошел, как говориться, «по скользкой дорожке» – он сидел… Помню, ребенком я заворожено разглядывал его многочисленные наколки на теле: там были и «Маркс», и «Ленин», и «Сталин» и наряду с этими узнаваемыми персонажами много других изображений, значение которых осталось для меня загадкой. Его тело было настоящей энциклопедией тюремного искусства! Я не знаю, по какой статье он сидел. Пьянство его сгубило и всю его семью. Сейчас, по-моему, жива только его младшая дочь – моя ровесница. А сам он с женой и старшей дочкой умерли рано – крепко пили. А мой отец, наоборот, всегда вел подчеркнуто трезвый образ жизни: никогда не пил и не курил.


В 1986 году я «повелся» за теми ребятами, которые окончили школу на год раньше. Например, Дима Филиппов, ныне советник ректора ЧГПУ по связям с общественностью. Мы с ним учились в одной школе, он поступил на исторический факультет ЧелГУ, и я, вдохновленный его рассказом о студенческой жизни, подумал: «А почему бы и нет? Я тоже поступлю туда».

Поехал, и не поступил. Помнится, завалил обществоведение или что-то подобное – какие-то вопросы по устройству государства… Тогда я совсем растерялся и ничего толком не мог сказать. Хотя и был весьма бойким малым.

В тот год в вузах экспериментировали: перед устными экзаменами было собеседование. Причем, собеседование на вольные темы я прошел очень хорошо.

Явился туда в каком-то неформальном виде, кажется, на мне были джинсы. И меня на собеседовании как раз спросили, как я отношусь к джинсам. А я даже не сразу понял суть вопроса – может, это какой-то «политический» вопрос, типа «предпочитаю ли я импортные вещи отечественным». А джинсы на мне были действительно импортные, аж из Чехословакии.

И меня на собеседовании как раз спросили, как я отношусь к джинсам. А я даже не сразу понял суть вопроса – может, это какой-то «политический» вопрос, типа «предпочитаю ли я импортные вещи отечественным».

Смешно вспомнить… Я пустился в рассуждения наподобие того, что «быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…» Видимо, я решил, что в таком ключе, не готовясь, я сдам и экзамены. Но не вышло. Где-то я получил «4», где-то «3». Понятно, что с такими баллами пройти было невозможно. Решил, что поступлю в следующий раз – хотя понимал, что следующий раз будет только через два года.

Провал на экзамене не стал для меня драмой. Более того, в том же 1986-м, чтобы год не пропадал зря – я поступил в училище. После школы у меня были водительские права, и вот я еще отучился год на автослесаря, получил рабочую специальность, которая, как оказалось, пригодилась мне в армии. В принципе, технические штучки меня тоже увлекали и интересовали. Да и деньги будут, если что – думал я. Вообще рабочая профессия тогда считалась нормальной, даже необходимой. Ну и в училище я тоже больше проявил себя по «общественной линии» – комсорг группы, член комитета комсомола. Познакомился со многими интересными людьми на разнообразных городских комсомольских мероприятиях.

В жизни раз бывает 18 лет. 1987

В жизни раз бывает 18 лет. 1987

Армию воспринимал как неизбежное зло – надо так надо. Старался настроиться психологически. Физическая подготовка была хорошая. В легкой атлетике и в плавании я выполнил все необходимые разрядные нормативы и дальше в спорт уже не тянуло. В училище моя спортивная форма позволяла мне участвовать в полумарафоне и я приносил своей организации какие-то очки в городском зачете. Помню, чтобы участвовать в пробеге мне хватало недели, чтобы набрать нужные кондиции.

Я не пил и не курил. Плюс в то время велась масштабная антиалкогольная кампания. Хотя лучшим примером в этом вопросе являлась моя семья. Притом, что достаточно было только выйти на улицу, чтобы увидеть многочисленные проявления бытового пьянства. У меня не вызывало ни тени сомнения, что пьянство – зло и я искренне считал, что антиалкогольная компания – «правое дело». Ни в какие «дворовые» сообщества меня не тянуло. У нас был свой круг «правильных» мальчиков и девочек и это нас вполне устраивало, хотя шпаны вокруг, как и в любом рабочем городке, было навалом.


Гордость за то, что живу в такой большой, великой стране воспринималось мной как само собой разумеющееся, хотя, конечно, не с чем было сравнивать. По крайней мере, если говорить о международной ситуации, – то о ней было известно только из газет, да из «Международной панорамы». А там все преподносилось в определенном идеологическом ключе: «у них все плохо», «они агрессивные», «а мы – миролюбивые». Поэтому было непонятно и даже обидно за другие страны, почему это они к нам не прислушиваются и все время затевают какие-то провокации. Как раз на телевидении появились «Мосты», которые вели Фил Донахью и наш в ту пору еще малоизвестный телеведущий Владимир Познер. Мне искренне было непонятно, как и непонятно людям в студии, – почему американцы все время задают вопросы о каких-то диссидентах, о свободе слова, что им больше не о чем спросить?


Уже после армии я познакомился с одним человеком в Сатке, который одно время работал на руководящих постах в комбинате «Магнезит». Он был почетным пенсионером. Помню, он долго рассказывал мне о вещах, которые происходили в стране «на самом деле». Плюс у него хранилась какая-то коллекция «диссидентских» песен на магнитофонных бобинах – я все слушал с огромным интересом. Песни со странными и весьма откровенными текстами под звуки расстроенной гитары… Если, например, Владимир Высоцкий звучал везде, то эти песни я слышал впервые. То, что я услышал от «деда» (так отец называл того человека), хотя и не воспринималось мной как некое откровение, тем не менее, захватывало как какой-то интересный, местами авантюрный и остросюжетный роман.

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

Армия «грянула» весной 1987 года. Я досрочно сдал выпускные экзамены в училище, получил диплом. Как раз были майские праздники – и выпал снег. Как обычно, проходила демонстрация, но на душе было тягостно, – и этот снег, и непривычное ощущение бритой головы… Физически я чувствовал себя хорошо и настраивал себя психологически. Всякое, конечно, рассказывали. Но поскольку это неизбежно – то нужно было просто принять и преодолеть. Именно такую поставил перед собой задачу – преодолеть!

У штаба батальона

У штаба батальона

Где служить – все равно, сам я не определился, а спрашивали нас об этом только «для галочки». Короче, куда меня приписывали – не знал, даже не интересовался, но на призывном пункте в Копейске, где мы два-три дня просто валялись на футбольном поле в ожидании своей участи, вдруг показались люди в голубых беретах. Нас построили и стали отбирать: причем, по принципу «у кого есть водительские права – налево, остальные – направо». Автомобильный батальон ВДВ, классно же! Хотя парашютных прыжков у меня еще не было и я, если честно, вообще боялся высоты, но ореол ВДВ был настолько привлекателен для любого мальчишки, что все мы, новобранцы, очень воодушевились – нас отобрали в такие войска! Тут же нас погрузили и отправили в Литву под Каунас в сержантскую школу («учебку»).

Особыми физическими данными для ВДВ я не обладал, прыжки с парашютом рассматривал, пожалуй, только как способ самопреодоления. Плюс, как выяснилось, после этой учебки большинство из нас ожидала «особая миссия» – Афганистан. Из нашей учебной роты туда отправили 40 человек – свежеиспеченных мальчишек-сержантов, некоторые из них домой не вернулись. Тогда в Афган брали срочников. Я не попал в этот список.


Тема Афгана присутствовала и в моей «мирной» жизни, с ней была связана какая-то героика и даже романтика. Смысл этой войны не простирался в нашем понимании дальше поверхностных лозунгов «об интернациональном долге братскому народу». Поскольку на юге страны (да и во всем мире) все время появлялись какие-то братские народы, которым была нужна наша помощь, у нас не возникало никаких вопросов по поводу правомерности вторжения на территорию чужой страны, с чужой и чуждой нам культурой. По-моему, наибольшее число погибших в Афганистане приходится на 1986-87 годы. В принципе, и я служил в это время. Но мы не знали об этом, как-то не афишировалось. И более того, в армии все это держалось под грифом «секретно», а значит, нужно «хранить государственную тайну». Какие-то слухи проскальзывали, но как тогда думалось, «на войне, как на войне!» Мы все писали заявления: просим разрешить «выполнить интернациональный долг». У нас в части все офицеры имели опыт службы в Афганистане.


Я остался в учебке и был переведен в роту учебных машин (РУМ). Мы много ездили по Литве: Каунас, Вильнюс, Тракай… Очень красивые места. Прибалтика воспринималась уже как «заграница». Вроде бы Советский Союз, но все вокруг какое-то не совсем советское. Первая «толкучка», которую я посетил, была в Вильнюсе – прямо на центральной площади шла бойкая торговля всякой всячиной. Я часы красивые купил – на улице с рук. Это было очень непривычно. Дороги в Литве в прекрасном состоянии. На моем попечении состояла машина ГАЗ-52 («Люська»). Мягко говоря, не самый лучший автомобиль, хотя основную часть автопарка нашей роты составляли «Уралы». Я полгода выполнял обязанности водителя-инструктора, за мной был закреплен учебный пост на полигоне – «городок». Я сидел на параллельных педалях: вперед, назад, поворот, разворот – скучища… Плюс обслуживание машины…


Первые дни и недели в армии – шок. Полгода пролетели как один день. Кому-то было тяжело от большой физической нагрузки, с этим у меня было сносно, гораздо больше угнетала обстановка казармы и казарменный дух. Но, волю в кулак и – вперед! Еда была скромная, наш батальон существовал практически на натуральном хозяйстве: своя свиноферма, огороды… Поскольку мы служили в учебке, как таковой дедовщины не было, по крайней мере, не могу припомнить какие-то неразрешимые проблемы по этому поводу. Постепенно из роты учебных машин я перебрался в штаб батальона. Почти год служил «писарем» при замполите, и даже какое-то время был на офицерской должности – исполнял обязанности секретаря комитета комсомола батальона.

В ожидании борта

В ожидании борта


Учебка – временное пристанище, контингент постоянно меняется. И это было хорошо, поскольку там не было старослужащих («дедушек»). Но когда после учебки мы попали в подразделения – кто в роту учебных машин, кто в роту, которая осуществляла хозяйственные перевозки, – там уж столкнулись с иными порядками. Но поскольку мы держались сплоченными группами, помогали друг другу, «дедушки» предпочитали решать с нами свои проблемы мирным путем. Очень важно знать в такой странной обстановке, к какой группировке ты принадлежишь. У нас была самая мощная и многочисленная «уральская группировка».

Ко времени, когда я перебрался в штаб (сначала кого-то возил на машине, а потом уже окончательно и бесповоротно сел за печатную машинку) и особенно, когда занимался комсомольской деятельностью, перестройка по стране пошла вовсю. Она коснулась и армии. Силами батальонного актива мы организовали цикл радиопередач, чуть ли не подпольных. Вещание из радиоточек шло по вечерам перед отбоем, когда офицеров не было в ротах. Наши радиопередачи начинались с песни Виктора Цоя «Перемен!» Мы говорили на разные темы, большей частью о чести и достоинстве солдата, но не в официальном «заезженном» смысле, а в личностном, жизненном. «У каждого человека должно быть достоинство, и ни в коем случае нельзя позволять кому-то его попирать, даже в армии, ты, прежде всего, должен быть человеком».

После прыжков

После прыжков

Договорились даже до того, что если «приказ офицера несправедлив или не соответствует уставу – мы не должны его исполнять». Как ни странно, ни у партийного руководства батальона, ни у замполита никаких проблем по этому поводу не возникало. Они тоже даже как-то чересчур активно включились в «игру в демократию».

Конечно, никакой революции не было. Более того, нашей пропагандой воспользовалось батальонное начальство, чтобы свести счеты с какими-то неугодными им офицерами. Только потом мы поняли, что именно мы «слили» информацию о некоторых офицерах, которые «допускают неуставные отношения с солдатами». К примеру, заставляют солдат что-то делать для их личной выгоды, типа ремонта на даче или копания огорода, мытья личной машины и т.д. Не скажу, что таких эпизодов было много и что люди от этого страдали – просто мне кажется, офицеры сводили между собой счеты, а мы по наивности были втянуты в эту игру. И это оставило неприятный осадок. Хотя они были и не самые лучшие люди, но оказалось, мы косвенно помогли начальству в сборе компромата на них. В принципе мы не должны были этого делать, мы же все-таки свои интересы защищали, мы же не шпионы какие-то.

Договорились даже до того, что если «приказ офицера несправедлив или не соответствует уставу – мы не должны его исполнять».

В итоге осталось неприятное ощущение, что нашей искренней активностью как-то нехорошо воспользовались. По большому счету мы сами не знали, ради чего мы все делаем. Да, было здорово вдохновлять солдат, говорить с ними про верность принципам, дружбу, достоинство, но что же дальше? К чему это приведет? Мы не знали, да и никто в стране не знал. Это была общая тенденция времени, всех опьянял ветер перемен.

Изменилась обстановка в мире. Прежние заклятые враги стали друзьями и наоборот. Мне трудно сказать, что думали боевые офицеры, которые служили в Афганистане. Но никакого недовольства я не замечал, никакого настроения, что, мол, политика разоружения приведет к полному исчезновению войск стратегического назначения или что скоро всем будет суждено вообще убраться из Литвы.

Парашютная подготовка

Парашютная подготовка

У нас постоянно проходили полевые учения – все казалось создано на века. Эти полигоны, буквально напичканные всякими секретными средствами коммуникации. Помню, отрабатывали мы эвакуацию штаба. Обычный лесок. По каким-то только ему известным приметам офицер находит нужное место, подходит к какому-то пеньку, как-то очень ловко его отодвигает, там мы видим бетонную плиту с люком, мы туда проникаем и оказываемся в каком-то многокомнатном помещении. Кругом лес, а внизу огромный бункер, и мы там размещаемся. Казалось: ну куда это все может деться?! Это ведь наша земля.

Но ведь «против» кого-то мы же все-таки будем воевать? Нам уже в учебке стало ясно, что из нас готовят людей для спецопераций, которые могут проходить где угодно. Уже пошли тревожные новости с Кавказа. Однажды нам так и сказали, мол, будет приказ, будет борт, а где вас выгрузят – не ваше дело.


Мы себя и чувствовали войсками для спецопераций, нас для того и готовили, просто не все еще отчетливо осознавали, что спецоперации скоро начнутся не вне, а внутри страны.


В Литве прямо рядом с расположением нашей дивизии народное движение «Саюдис» открыто проводило митинги и демонстрации. Нам они казались вполне миролюбивыми. И действительно никакого агрессивного поведения с их стороны не было. Но периодически нас привлекали, причем, иногда и с боекомплектом, на сопровождение демонстраций. Мы стояли в оцеплении на митингах. Мы в принципе могли и просто так стоять, но почему-то нам было приказано экипироваться в бронежилеты и у нас были автоматы с двумя магазинами настоящих патронов.


Мы все прекрасно понимали, что в случае чего… Очень скоро все это было применено на практике. Январь 1990 года, Вильнюс… Слава богу, меня уже там не было.

На полевых учениях

На полевых учениях

На спортплощадке

На спортплощадке

Моя служба в армии закончилась весной 1989-го. Первый съезд народных депутатов я встречал в увольнении, готовился к поступлению в университет. Так получилось, что именно в армии понял, чем буду заниматься в дальнейшем.

Это стало ясно после беседы с одним офицером-практикантом, который прибыл к нам из Москвы. Хотя он приехал на практику по идеологической работе, но, по сути, вел с нами очень либеральные беседы. Он говорил: «Ребята, мы живем в удивительное время! Сейчас история творится у нас на глазах! Вы этого еще не понимаете, но очень скоро вы станете свидетелями настоящей истории! Эх, если бы у меня была возможность – я бы бросил все и поступил на исторический факультет, изучал бы историю! Это сейчас самое интересное!» И так он все это убедительно говорил, что трудно было не поверить. А тут еще пошли все эти разоблачения про Сталина, про репрессии…

После армии с другом Женей и сестрой Аней. 1989

После армии с другом Женей и сестрой Аней.
1989

Наша семья. Сатка. 1989

Наша семья. Сатка.
1989

Набирало силу общественное движение. Воздух городов и весей был буквально наэлектризован атмосферой непрекращающихся митингов! Ну и это все так на меня подействовало, что сразу после армии, побыв дома не больше месяца, я поехал в Челябинск поступать на исторический факультет ЧелГУ…

бк

Фото: из личного архива Сергея Борисова

 
 
 

Понравился материал?
Помоги сайту!
Яндекс-кошелек  
Яндекс-кошелек: 41001701513390
WebMoney  
WebMoney: R182350152197
Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам!

new-ikonka-facebook-44x44.png
new-ikonka-twitter-44x44.png
new-ikonka-youtube-44x44.png
new-ikonka-instagram-44x44.png
new-ikonka-google-plus-44x44.png
new-ikonka-vk-44x44.png