Бизнес и Культура

Неправильные глаголы – 2

 Текст  
Неправильные глаголы:  Александр Попов, Константин Рубинский, Юрий Шевелев

Еще один древний разговор (журнал «Бизнес и культура» № 1, октябрь 2011) директора 31-го физмат лицея Александра Попова, поэта Константина Рубинского и редактора бк Юрия Шевелева – на этот раз о медицине, образовании, политике и бабах, в котором им открылись такие глубокие метафизические истины, что под конец они забыли даже о бутылке.

Читайте также:
Архивная страница: «Неправильные глаголы»

Константин Рубинский: Давно не виделись, как вы себя чувствуете, господа глаголы?

Юрий Шевелев: В начале лета я сорвал спину на перекладине и провел в больнице четыре дня, которые меня потрясли. Подобный опыт у меня небольшой, но очень волнительный. Еще в советское время побывал в ожоговом центре, обварив себе бок крутым кипятком. Помню огромную палату, кучу больных, в углу у окна стояла кроватка, в которой лежал пристегнутый к ней сумасшедший. Он был забавный, всё время орал и смеялся…

У меня был ожог степени 3-б, если не ошибаюсь. Курс лечения – месяц. Всё случилось незадолго до свадьбы, и ко мне тут же приехала невеста со своей мамой. Будущая теща решительно вывела меня в больничный двор, утащила в кусты, невесту отодвинула на фиг, чтобы не видела голого мужика, сняла с меня трусы и намазала мумие. И я как-то быстро пошел на поправку, через неделю разогнулся и съездил на примерку свадебного костюма.

Александр Попов: А моя теща, даже когда в трусах меня увидела в коридоре, упала в обморок. Утром после свадьбы.

Ю.Ш. Красавец?

А.П. Нет, просто ноги волосатые. Она таких не видела, у тестя-то не волосатые. И, видно, ужаснулась, что дочке достался такой мужик.

К.Р. Прямо фамильная трагедия.

А.П. Да, еле отпоили. Как очнулась, стала причитать: дочь, как ты могла?

К.Р. Дочка, наверное, видела, не испугалась же.

Ю.Ш. Это ничего, а тяжелый случай – когда спина волосатая.

А.П. У меня тяжелый… И насчет больницы могу рассказать веселенькое. Как-то я крепко подрался и оказался на операционном столе. Хирурги зашили мне морду, всё, мол, вставай, а сами хохочут. Трое их было мужиков, буквально со смеху падают. Я возмутился, чего смешного-то, ёкарный бабай. Чувствую, они выпивши, день был праздничный. Я трезвый, мне не смешно. Они говорят: подойди к зеркалу, посмотри на себя. Смотрю, а мне к морде пришили салфетку, которой обкладывали операционное поле.

К.Р. По ошибке, что ли?

А.П. Ну да, смеются: как ты теперь с салфеткой ходить будешь? Да нормально, говорю, платок не надо носовой. Сопли потекли, взял и вытерся. Они извинились, что хохотали, налили мне спирта: ну ладно, ложись. И отшили салфетку. У меня всегда так: помню, зуб вставлял, тоже после праздника. У врача руки тряслись, зуб упал, он так долго ползал по полу, искал, нашел, не помыл ни хрена ни руки, ни зуб. И вставляет опять. Я ему: «Мужик, ты хоть бы зуб-то помыл». – «Я тебе потом налью, ты продезинфицируешь».

Ю.Ш. Это частная лавочка была?

А.П. Нет, еще советская больница, государственная. Зуб этот стоит до сих пор.

Ю.Ш. А лицо вам зашивали, когда вы уже директором были?

А.П. Нет, учителем.

verb-2-2

К.Р. Александр Евгеньевич директором меньше дрался. А я вот приобрел уже постсоветский опыт. Порвал мениск, понадобилась операция. В больнице врачам и сестрам надо что-то подарить, иначе даже укол не поставят. Всем подарил, но забыл про анестезиолога. А это же главный врач! Я думаю: ладно, когда меня уже повезут на коляске на операционный стол, я его заверю, что не обижу, мол, сделай всё по-человечьи. Положили меня на коляску, привезли в операционную. А анестезиолога просто нет. Я про него с подарком забыл, а он, значит, про меня. Вместо него студенты мединститута. Практика у них.

Задачка тривиальная: надо «обесточить» ногу, в двух местах сделать укол в нерв. Студенты начинают колоть, видимо, первый раз в жизни, нерв найти не могут. И кололи меня, не совру, раз девяносто. Еще спрашивали: что чувствуете? А так? А так? Сейчас передернуло ногу? Или это судороги уже? А давай-ка иглу побольше. Какие ощущения? Вошли в раж: с передней части бедра не выходит, давай перевернем и сзади поколем. Начинают опять тыкать, я чувствую, что всё бедро уже исколото насквозь, боль реальная.

Рядом с каталкой стоял столик с ванночкой металлической. Я думаю: а может, дотянуться до нее и зафигачить по сусалам этим эскулапам? А демидрол уже вкололи, общее состояние расслабленное, тело можно хоть эксгумировать. Пытка обезболиванием заняла минут сорок, а сама операция минут двадцать. И колено у меня поправлялось быстро, но сидеть и лежать я не мог не из-за колена, а из-за того, что бедро превратилось в ромштекс. Тогда я на ус намотал: с нашими врачами шутки плохи. Смешная это история или печальная, не знаю.

Ю.Ш. Что-то грустно, блин. Вот и мне в июне было грустно. После тренировки заболела спина. Думал, пройдет, но нет. Пошел к другу жаловаться. Он профессор, детский реаниматолог в первой горбольнице. По натуре человек решительный, тут же отправил меня к заведующей неврологическим отделением. Она меня постукала по пяткам и вынесла страшный приговор: в стационар!

Прихожу туда, третий этаж, центр города Челябинска. Первый шок: в палатах туалетов нет. Один туалет на 30 мужиков, два унитаза и кабинки без дверей! На подоконнике газеты: «Южноуральская панорама», «Вечерний Челябинск»… Рядом курилка с узкой дверью. Колясочники туда въехать не могут и курят у открытой двери, дым, понятно, тянется не в окно, а в коридор. Кроме меня в палате двое: муж с женой. У него инсульт, она за ним ухаживала, ну и за компанию ее тоже стали лечить.

А.П. Очень разумно, надо всегда лечиться вместе с женой.

Ю.Ш. Следующее потрясение: обед в столовой. Попробовал – нельзя, никак, ни в каком состоянии! А люди сидят и едят. Наконец, первая ночь. Тут до меня доходит, что в отделении, где люди лежат с инсультом и поражением опорно-двигательной системы, нет такой мелочи, как лифт. Ночью из приемного отделения понесли больных, узкая лестница, носилки — и все мимо моей палаты.

Днем понял, что сюда везут без особого разбора. Сидит молодой парень. Чего сидишь? А у него крыша поехала. Гон начался от страха, что в армию заберут. Разбираются и переправляют на АМЗ. Мне прописали капельницы, электролечение, массаж. Стал как-то приспосабливаться, правда, в туалет ходил домой, удобно через дорогу. Знакомлюсь с больными, с медперсоналом. Одна сестра на тридцать мужиков, море капельниц, лес уколов, прочие процедуры. За самыми тяжелыми больными ухаживают волонтеры, родственники, точнее, родственницы. Они тоже пользуются мужским туалетом. И такая фигня каждый день. Непонятно, как психологически люди выдерживают.

К.Р. Ну привыкают же, надо просто пожить в больнице подольше.

Ю.Ш. После первой ночи понял: надо спать дома. Но врач запрещает уходить, дескать, придут из ФОМСа: ах, у вас тут человека нет, а вы бабки сосете страховые! Ну, на третью ночь с субботы на воскресенье я рискнул, дома выспался за две ночи, в больнице не заметили, никого я не подставил. А в воскресенье днем потерялся один мужчина. Он был как бы тихо помешанный. Жена отвлеклась, и он пропал. Все ищут, найти не могут, и в гинекологии на первом-втором этажах искали. Не нашли. Потом случайно заглянули в сестринскую – он сидит перед открытым холодильником и думает. Тихий, смирный, никому не мешает…

В ночь на понедельник я решил остаться в больнице, чтобы утром договориться с врачом о выписке. Ночь начинается, мужики в трусах гуськом тянутся в туалет, а холодно было, июнь прохладный. И этот товарищ заторможенный тоже. Он с трудом находил обратную дорогу в свою палату и всё норовил зайти в нашу. Я в один раз довел его до палаты, другой, в шесть утра он сунулся, я отмахнулся, дай хоть чуть-чуть поспать. А уже в семь утра он еще раз пошел в туалет и… вышел через окно. Разбился насмерть.

Я звоню другу, профессору: «Ты спрятался в детской реанимации, живешь в своем мирке четверть века и жизни не знаешь, ты хоть раз был в неврологии?!» И тут он приходит в шок оттого, что я в шоке: «Как же не знаю, когда даже своего любимого педагога профессора Тюрину мы, ее ученики, тащили на носилках в это отделение».

А у меня всё кипит, думаю, сейчас жахну в прессе про все эти дела, разберусь, кто за что отвечает в нашем здравоохранении. Прихожу к редактору «Челябинского рабочего»: «Борис Николаевич, так и так». Он приглашает корреспондентку, которая по больницам специализируется. Я ей начинаю рассказывать, а она искренне недоумевает: «Чего тут особенного, я вам такое могу рассказать!»

И тут до меня стало доходить, что это – норма. Обидно за врачей, что им такая работа досталась. Или такая страна. И ведь они вопреки всему умудряются лечить, помогать людям. Людмила Панова, заведующая неврологией, умница, диагност от бога! Быстро меня поправила, а скольких еще подняла. Говорят, врачи на Западе особенно не церемонятся, скорее норовят отрезать что-нибудь за большие бабки…

А.П. Вы тут коснулись туалета. А в детстве мы спорили с пацанами: какают ли наши вожди – Сталин и Ленин?

Ю.Ш. Да, детям тоталитарного режима это было важно знать.

А.П. Когда я стал работать учителем в первой школе, вспомнил этот спор и посчитал, что нехорошо учителю ходить в туалет при детях. И повадился ходить по нужде через дорогу, в райком партии. Сейчас это Центр делового сотрудничества. Много месяцев ходил, всё было нормально.

Но в одну черную субботу, когда было мало людей, меня раскусил вахтер. И доложил начальству. Прихожу в школу, меня директор вызывает: «Попов, говорят, ты ходишь по нужде в райком партии?» Я возмущаюсь: а куда же еще?! И они за мной следить стали, чтобы я в райком не бегал.

Подписывайтесь на обновления сайта «Бизнес и культура» в соцсетях!

facebook
twitter
youtube
instagram
google plus
vk

*    *    *   

Ю.Ш. Насчет баб. Помните, я пришел в лицей поздравлять с началом учебного года и начал пытать, где вы были 19 августа 91-го? Вы признались: до сих пор стыд гложет, что в тот день отказались от свидания.

А.П. Мы с мужиками сидели, слушали радио, пили водку, искренне переживали, думали о родине… И я забыл, что с дамой договаривался. Она приходит: мы с тобой должны ночь провести. Я объясняю: «Как ты можешь? Не понимаешь, какие дела в стране?» Она обиделась и ушла. А потом дошло до меня: разве бывает то, что стоит женщины? Женщина всего дороже. Нельзя ей отказывать ни из-за революции, ни из-за мятежа. Я – грешник, отказал женщине.

К.Р. Хочу вспомнить поэму Быкова – «Военный переворот». Там на улице — путч, а герой в это время в постели с девушкой. И потом сравнивает обессиленность после путча с изнеможением после близости. Такое совпадение внешнего и внутреннего состояния. Вот сейчас закончится одно состояние, дошедшее до наивысшей точки, и после будет стагнация, тупик, тишина.

А.П. Врачи должны задуматься, что если бы все мужики были Дон-Жуаны, Казановы, то не было бы никаких войн, революций, терактов.

К.Р. Все беды от маленькой пипки, как, например, у Наполеона, он это войнами компенсировал.

А.П. Надо провести принудительное удлинение, тогда беспорядки прекратятся. Правительству должно всерьез заняться мужиками, чтобы они прекратили воевать, за правду биться. Правда – с бабами. Иди и воюй, совершай подвиги в постели.

Ю.Ш. А вы эти свои идеи в педагогической практике проповедуете, что нужно не учиться, а за девочками бегать?

К.Р. Александр Евгеньевич и стал директором школы, потому что там больше женщин.

Ю.Ш. Наверное, детей надо сразу готовить к половой жизни, убеждать, что это главное.

А.П. Нет, я не говорил, что половая жизнь главное. Я говорил о влюбленности…

К.Р. А у меня в литературной студии, если он и она влюбляются, качество стихов резко падает. Но потом, если у них драма, расставание там, разрыв (а без драм им в этом возрасте скучно), качество снова возрастает, даже перекрывая то, что было.

Ю.Ш. Я наблюдаю старших товарищей и думаю: действительно, бабы – уже последний оплот. Остальные увлечения: деньги, слава, карьера – тупиковые, преходящие…

А.П. Потому что господь нас на баб запрограммировал.

К.Р. Еще на поэзию и математику. В математике я не дока, но понимаю, что тут один и тот же потенциал нужен человеку. После «Цифростиший» Попова дошло окончательно.

А.П. Если бы такое спросили у Ландау и Пастернака, которые жили в одно время, они бы не поняли, о чем спор. Оба величины первого ряда, один физикой занимался, другой – поэзией. Как-то у Блока поинтересовались: «Вы такой рафинированный гуманитарий, наверное, трудно с тестем общаться?» – «Отнюдь, хоть я не разбираюсь в химии, но чувствую в нем гения». И Менделеев понимал величие Блока, но от поэзии был далек, слишком много было у него других увлечений.

К.Р. Математические дети, конечно, рациональнее. Но на уроках поэзии они могут выдвигать совершенно неожиданные, парадоксальные решения.

А.П. Все-таки в моей школе дети облагорожены математикой, физикой, информатикой. Других детей я толком не знаю. Я работал в двух элитарных школах, в первой школе дети были очарованы английским, французским, немецким, литература там всегда преподавалась глубоко. Наверное, со слаборазвитыми детьми я и общаться не сумею. Я учу детей удивляться, а родителей – не мешать детям самим доходить до всего.

Ю.Ш. А дети постарше интересуются происходящим в стране? Из всех СМИ льется такой информационный поток, преимущественно негативный. Они обращаются к вам за помощью, чтобы разобраться в этом дерьме?

А.П. Нет, потому что я постоянно твержу им одно и то же. Бог есть один, его зовут – математика. Родина — одна, это – математика. Национальность у нас одна – мы математики. Истина одна – математика. Остальное преходящее, математика вечна. А эти все политические моменты – это же фигня. Пройдет.

К.Р. Они увлечены настолько, что мне кажется, многих вещей просто не замечают.

А.П. Мы спасаем детей математикой от невзгод и нечистот мира. Математика – это бомбоубежище.

К.Р. Кстати, то же самое и в Суздале, куда на Международную летнюю творческую школу приезжают молодые поэты, музыканты, художники. Для них не существует мира, кроме творческого. Не помню, чтобы кто-то задал мне вопрос, связанный с политикой или с сиюминутным, «новостным» событием.

А.П. Хоть какая-то часть детей будет психически здоровой, защищенной от всякой чернухи, которая, конечно, убивает…

Ю.Ш. Я сам учусь жить у детей и всё равнодушнее воспринимаю политический процесс. А насколько прививка от политики бережет выпускников лицея во взрослой жизни?

А.П. Никто из тех, кто у нас окончил 11 классов, не стал политиком.

Ю.Ш. А чиновником?

А.П. Есть, но они технари. В администрации города два наших выпускника. Один финансами заведует, другой – дорогами. Они в политику не лезут и всегда при деле.

Ю.Ш. А в бизнесе?

А.П. Крупных бизнесменов нет. Есть высокооплачиваемые программисты и в России, и за бугром. Очень богатые люди, с виллами, яхтами, самолетами.

Ю.Ш. Наемные.

А.П. Да, за их программные продукты им платят бешеные деньги. И зачем самому создавать бизнес, нести риски? Один хозяин разорится, другой будет. Я ведь своим ученикам многие тонкие вещи истолковываю. Например, нередко учителя сетуют, что дети нашли картинки с голыми женщинами и хихикают. И я объясняю, что женское тело – это родина любого из нас. Это наша мама. Мы оттуда вышли. А как можно хихикать над родиной, грязное всякое говорить? Всё это естественно, ничего стыдного. Стесняться надо другого, интимного. А интим – это вера во что-то, в бога, в поэзию, в математику. Как ты веруешь, какой дорогой идешь к своей вере – это интим. Как ты беседуешь с богом или с любимой девушкой наедине – это интим.

Ю.Ш. Или, к примеру, с рекламодателем.

К.Р. Да, а у нас сейчас знаете, какой самый большой интим, самая личная тема? Деньги. Человек может рассказать всё что угодно, душу вывернуть: с кем спит, во что верит, но какая у него зарплата — это считается постыдным вопросом, непристойной темой. Вот он, нулевой меридиан нашей стыдливости.

А.П. Нет, вера – это интим.

К.Р. О вере своей запросто расскажут.

А.П. Нельзя, грех. Кстати, православие у нас какое-то поруганное. Полукоммунисты, полудемократы всё извратили. А это очень тонкая вера. Истинно святые православные никогда ни кичились своей верой, никого в нее не затаскивали силой.

Ю.Ш. Я далек от церкви. Считаю, может быть, самое ценное в ней — такое структурирующее начало – ритуал. Он всех уравнивает.

А.П. Который веками создавался. Это тоже поэзия. Ритуал – это стихи. Ритуальность надо воспринимать как поэзию. Но для этого почитать, например, Александра Меня. Это был поэт. И дети, которые читали его книги, не будут грязно или потребительски относиться к религии. Если человек искренне верит, он не испортит ничего, а у нас много неискренних. Они же бабки делят.

Ю.Ш. Черную наличку, которая налогами не облагается.

А.П. Я в школу попов не пускаю.

К.Р. Попов не пускает попов.

А.П. Но если бы в нашем городе служил Мень, я бы его звал, умолял, молился, чтобы он к нам пришел.

Ю.Ш. Бог – это судьба. Всё, что предначертано свыше, то и состоится. И в поэзии, и в религиозной мистике много пересечений. Я их особенно часто сейчас ловлю. Намедни еду мимо одного банка, вдруг звонит его директор.

А.П. Это нормально, простая истина. Вы подумали о банкире, он вам позвонил. Мысль материализовалась. Обычная штука.

К.Р. Такими моментами бог дает человеку почувствовать, как поэтичен мир. Наши параллели и совпадения — это рифмы. Рифмуется дата с датой, воспоминание — с найденной фотографией, мысль о возможном событии — с самим событием.

А.П. И сами мы рифмуем — не обязательно словами. Делами, поступками, цифрами, красками. Бог награждает талантом, ты просто им пользуйся во благо.

 

 

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram