Бизнес и Культура

Неправильные глаголы-3

 

Два «неправильных глагола» (см. журналы БФ-19 и БК-1) — Александр Попов и Юрий Шевелев
нашли себе нового собеседника — Геннадия Бурбулиса.

Геннадий Эдуардович Бурбулис
Г. Бурбулис
Российский государственный деятель, в 1990—1992 годах ближайший соратник Бориса Ельцина.
Первый и единственный Государственный секретарь РСФСР.
Оказал большое влияние на политику российского руководства в этот период.
Был одним из главных действующих лиц при подготовке Беловежских соглашений, оформивших распад СССР.

Да-да, того самого, чье имя навеки вошло в учебники по истории России. А «соображали на троих» прямо в кабинете директора 31-го лицея. Кстати, все было вполне целомудренно — чаек, карамельки, правда, по ходу у столичного гостя прорезался аппетит…

 

Александр Попов:

Садитесь, чаю попьем…

Юрий Шевелев:

У меня есть тема. Намедни прочитал в «Снобе» объяснения Дмитрия Быкова по поводу одной из своих ипостасей – почему он ходит в школу. Никто ж не этого понимает – он ведь человек-оркестр и все такое…

Александр Попов и Юрий Шевелев

Александр Попов и Юрий Шевелев

И Быков признается как на духу: некуда деваться, 45 лет, надо рано вставать, буду залеживаться – капец.

А школа – единственная аудитория, где мне искренне рады. Я туда захожу больной – выхожу здоровым. Захожу грустный – выхожу веселый!.. И дальше Быков предлагает пригребать ближе к молодым, у них интересы симпатичнее: любовь, смысл жизни, будущее. А что у взрослых? Бабки, здоровье, понты…

А.П.:

Вишь какой хитрый — даже это знает!

Ю.Ш.:

И вот я себе думаю, мол, чего я-то тушуюсь? У меня есть подходящая книжка «Свободные диалоги». Пойду к Попову с поклоном – разреши мне прочитать детям свой курс про актуальные проблемы современности. Причем я согласен бесплатно! Тут у нас гостили золотые перья России: Захар Прилепин, Андрей Архангельский, Марина Степнова, Олег Кашин. Они выступали перед университетской аудиторией и в 31-м лицее.

Я потом их пытал, где круче, от кого больше кайфа? Марина призналась: «Школьники лучше…»

А.П.:

Юрий Петрович, вы сказали, что готовы бесплатно в школе читать. Но ведь сообразили, что Быков в школу ходит, чтобы набраться здоровья. Вот вы, к примеру, идете в хорошую клинику и за оказанные услуги деньги платите. И так же в школе: хочешь выступать – плати деньги!

Ю.Ш.:

Я заплачу!

А.П.:

Просто так у меня ходить тут нечего! Желающих-то много…

Геннадий Бурбулис:

А почему бытует такой социально-травмирующий парадокс, когда нормальные люди, творческие, самодостаточные, приходят в школу – и те же самые ребята, которых час назад усталый, раздраженный учитель обзывал, проклинал и всячески увещевал, – они вдруг становятся участниками пристрастного занятия, заинтересованного диалога с незаурядной личностью. И в них сразу просыпается любознательность, достоинство и какая-то естественная для юности мечтательность. Почему такая разница? Один и тот же подросток – но если взрослые перед ним разные, то в нем одно начинает просыпаться, а другое дремлет.

А.П.:

Менделеев как-то хорошо на это ответил. Он с краснодеревщиком любил подолгу общаться, что всех удивляло: ученый человек, а с рабочим беседует часами. И он отвечал: «Поймите, мне нравятся мастера своего дела, фанаты. Ты – никто еще, а он – краснодеревщик! Мне с ним интересно». И дети любят не какие-то громкие имена, звания или чины – они любят фанатов. Дети будут слушать нумизмата, открыв рты, – если он настоящий нумизмат. Или крутой дворник.

Г.Б.:

То есть они реагируют на страсть — на живую человеческую душу.

А.П.:

Макаренко учил: обучение начинается со стра­сти. А потом уже принуждение.

Г.Б.:

Вот маленький пример. Я был в Екатеринбурге в 171-й школе – обычная такая, почти окраинная школа. Там работает Ольга Викторовна, выпускница философского факультета Уральского госуниверситета, мать двоих детей. Она меня попросила, чтобы я поговорил с детьми о Конституции России. Собралось фактически два класса – 11-й и 7-й. Урок длится 40 минут. Для меня испытание.

Чтобы мне «состояться», пришлось прочитать стихотворение, которое я сочинил в 4-м классе, – про «Уральский край, родимый мой, красивый и суровый, что своей пышной пеленой покрыл леса и горы». Я им рассказал про встречу в Токийском университете в 1994 году, где чопорный проректор представил меня аудитории как «историческую личность», поскольку мы с Ельциным подписали «Беловежское соглашение», изменившее лицо мировой истории. Мне надо было как-то реагировать: либо задрать голову, выпятить живот и залюбоваться собой, либо адекватно парировать. Я поблагодарил и согласился, что действительно являюсь исторической личностью, но не потому, что участвовал в выработке радикальных государственных решений, а потому, что здесь и сейчас каждый из нас, семиклассники и выпускники, Ольга Викторовна и я, – мы все творим историю собственной жизни и потому уже являемся «историческими личностями». Каждый творит «историю себя», из чего складывается история семьи, школы, города, страны…

А.П.:

Кстати, наш Аркаим открыли не академики-ар­хеологи, а два семиклассника…

Г.Б.:

И я объясняю школьникам, что на том историческом переломе нас разные люди объединились и создали новую Конституцию, и сегодня она является фундаментом нового Российского государства. И я, человек нерелигиозный, но верующий, называю нашу Конституцию «Гражданской Библией». Ну и начинаю про Конституцию песни петь.

Ю.Ш.:

Как фанат…

А.П.:

Да, здесь у вас страсти много было. Я – семиклассник. Я – историческая личность. Это все нанизывается – и вы как рассказчик становитесь интересны детям.

Г.Б.:

А перед встречей я их расспрашивал: кто вы, откуда? Один ученик – Руслан – оказался из Азербайджана, и он спросил о событиях в Ливии. Я искренне признался, что испытываю тяжелое чувство, ведь я встречался с Муаммаром Каддафи в Триполи. У меня к нему субъективное отношение, отсюда очень сложные переживания, а не просто профессиональная оценка.

А.П.:

Тем более что он был личностью…

Ю.Ш.:

Фанатиком…

Г.Б.:

Дети начали у меня просить автографы. Я передал школе 60 комплектов Конституции РФ и подписал: «Быть Новой России. Геннадий Бурбулис. 12 декабря». И у меня родился план, можно сказать, мечта. Я хочу, чтобы в год 20-летия Конституции во всех школах – скажем, начиная с седьмого класса – были включены в учебные или внеучебные планы беседы о Конституции, о наших правах и обязанностях…

А.П.:

Геннадий Эдуардович, а кто беседовать-то бу­дет? Вы же везде не сможете беседовать, а из обычных учителей Конституцию никто читать не захочет.

Г.Б.:

Конечно, тут необходимо не только знание предмета, но и энтузиазм, творческий подход. Я ведь объяснял детям, что в Конституции есть тексты, подобные молитве и по форме, и по содержанию. В ней есть нормы, которые можно воспринимать как заповеди… Это нормальная духовная, нравственная основа человеческого бытия.неправильные глаголы - 3

А.П.:

А до вас кто-то сравнивал Конституцию с Биб­лией?

Г.Б.:

Нет, это мое! Наша Конституция – «Гражданская Библия» современной России, а «Всеобщая декларация прав человека 1948 года» – «Гражданская Библия человечества». Здесь очевидная для меня связь, поскольку базовые ценности, накопленные за всю историю человечества, сформулированы в нормах статей… Например, первая фраза преамбулы «Всеобщей декларации» звучит: «…достоинство всех членов человеческой семьи, их равные и неотъемлемые права являются основой свободы, справедливости и всеобщего мира…»

А.П.:

Так, а можете ли вы за этот год сделать семинары в Москве, пусть туда учителя приезжают, получают от вас сертификат, что вы зарядили их своей страстью насчет Конституции. И тогда эти учителя получат право прочитать детям курс…

Г.Б.:

Я готов делать такой практикум на базе вашего лицея.

А.П.:

Ну так давайте.

Г.Б.:

Вы мне сказали на пороге, что число – это музыкальная нота, а ваша любимая математика – симфония, и я продолжу метафору, что нравственно-правовая субстанция жизни – это божественная симфония…

А.П.:

У нас, математиков, тоже есть своя Библия — это «Начало» Эвклида…

Г.Б.:

Чудесно.

А.П.:

А что, действительно мы можем сделать постоянный семинар – и кто вас прослушает, получит право читать детям Конституцию? Ведь рядовой учитель испортит все.

Г.Б.:

Я понимаю, для вас существует вопрос, что массовый учитель сегодня что-то вроде социального хосписа, что учителя – люди травмированные, изуродованные и нуждающиеся в постоянной терапии. Притом, что у них есть функция властвовать, управлять… Это правда?

А.П.:

Так оно и есть. А униженные люди больше всего унижают других. Учителя — униженные люди, и они в свою очередь унижают детей.

Г.Б.:

Значит, имея в генезисе тоталитарную, имперскую социальную систему, где свобода личности была под запретом, а рабство в той или иной форме было нормой, мы и сегодня имеем такую печальную тенденцию: раб мечтает не о том, чтоб стать свободной личностью, а о том, чтобы у него самого был раб. К сожалению, правы постмодернисты, в том числе Фуко, которые сравнивают институты школы, армии и тюрьмы как близкие по системе жизнеобеспечения, где подчинение и властвование присутствуют в доминирующем объеме.

А.П.:

Учителя проходят естественный отбор – я в педагогике 40 лет и наблюдаю, что в пединституты идут самые отсталые выпускники школ. И из этих отсталых пединститут со временем отбирает себе лучших в преподаватели, средний состав идет в бизнес, а худшие из худших приходят в школу. Вот кто такой учитель…

Г.Б.:

Наша страна переполнена опасной болезнью отсутствия устойчивых жизненных ценностей. Налицо раскол между социальными группами, между поколениями, между профессиональными сообществами. По сути, мы осязаем тенденцию методичной, может быть, из чьих-то рук целенаправленной деградации… Вопрос: по отношению к чему? Если по отношению к советскому прошлому – то тут надо разбираться: что утрачено, а что приобретено. А ведь важно все – и личное совершенствование, и гражданские инициативы, включая ответственность человека перед избирательной урной. Все важно! Но основным институтом, который по определению может заложить основы будущего, сегодня является система высшего образования, университет.

А.П.:

Конечно.

Г.Б.:

Мы получаем из школы, из семьи и из юношеской субкультуры абитуриентов в вузы и вступаем с ними в диалог. Эту корпорацию университетского сообщества я представляю как социокультурный, нравственно-духовный, научно-профессиональный и гражданско-социальный «реактор». В нем переплавляется энергетика социума в виде студентов, ученых-интеллектуалов, профессионалов творческого труда – и от «переплавки» зависит, что и кто через пять-шесть лет выходит в свободное социальное пространство. Реактор, реактор! Хороший образ?

А.П.:

Ага, но вопрос стоит прежде о гуманитарном образовании. Физматобразование у нас более-менее нормальное, а гуманитарное просто лежит.

 

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram

f
tw
you
i
g
v