Бизнес и Культура

Неправильные глаголы – 6

У Александра Попова и Юрия Шевелева очередной собеседник – Владимир Дугинец – личность на редкость незаурядная. Поэтому с таким неподдельным вниманием двое первых внимают мудрому товарищу, вещающему о том, как устроен наш бренный мир и каковы могут быть последствия неправильного поведения неправильных глаголов.

Шевелев.
Заседание мы начинаем с песни, которую исполняет Александр Попов.

Попов. (поет)
«А я хочу быть похожим на Ле-ни-на-а! На Влади-и-мира Иль-и-ича-а!»

Дугинец.
Зашибись. Замечательная песня.

Шевелев.
Владимир Михайлович, тема очередного заседания глаголов – это третий глагол. Весь интерес сконцентрирован на вас.

Меня вот что задело: когда вы прочитали «День после смерти» Попова и мою колонку редактора в новый номер, то жестко начали выговаривать, что мы оба не знаем жизни, ничего не видели. И как аргумент задали вопрос: «Был ли ты в запое?» Я ответил, что нет. Дальше: «А в вытрезвителе?» – «Был!» – «Сколько раз?» – «Один». И вы меня срезали: «А я три!!!»

Так я бы хотел, чтобы вы нас, неразумных, настроили на какой-то позитивный лад. А самое главное: в вашей биографии есть опыт противостояния системе, когда она еще была тоталитарной. То есть тема такая: конфликт личности и системы. Хотим, чтобы вы вспомнили свое прошлое, а мы сделаем для себя какие-то выводы.

Дугинец.
Я думаю, что человек разумный – homo sapiens – еще не обязательно человек, даже может быть совсем еще не человек. Я бы ввел понятие – homo sapiens думающий. И если мы, здесь сидящие, можем отнести себя к этой категории, то понимаем, что несколько моментов неизбежно приводят человека к оппозиции, к диссидентству, к несогласию. Но чтобы выжить, мы все вынуждены приспосабливаться.

Я вспоминаю своих родителей, их поколение, которое вело битву за физическое выживание. Голод, война… Мать родила меня в 1946-м году. Я был у нее седьмой ребенок. В 46-м был самый страшный голод, страшнее, чем в войну. И они выжили, нас вырастили. Но и наше с вами поколение тоже боролось за выживание.

Попов.
Да-а…

Шевелев.
Физическое?

Дугинец.
Интеллектуальное и нравственное! Мириться с прессингом коммунистической идеологии думающему человеку было невозможно. А бороться тоже невозможно – стопроцентная гибель. Или тюрьма, или психушка, или гибель! В лучшем случае: потеря должностей, званий, карьеры. Да, такие люди – диссиденты – были, но немного. У нас в Челябинске был очень талантливый парень в пединституте – Арендаль.

Попов.
Ой, какой парень прелестный!

Дугинец.
Я тогда служил секретарем комитета комсомола пединститута и как-то пытался его защищать от кагэбэшных указивок. Куратор от КГБ приходил и давал советы как жить.

Скажем, нынешний профессор Сергей Григорьевич Молчанов в ту пору с тремя-четырьмя друзьями собрались, выкурили сигару, поговорили о чем-то. Это, как бы, «Клуб ночной сигары», антисоветский… Несколько дурачков выкурили сигару, и они уже антисоветчики! Комсомол должен за ними следить. Мне пришлось Молчанова защищать, чтобы его не исключили из института. Сейчас он доктор, профессор, был директором Института повышения квалификации учителей. А с Толей Арендалем вышло хуже… сломали ему жизнь.

Шевелев.
В каком возрасте?

Дугинец.
Ну, он наш ровесник. Он потом поступал в МГУ… Его ломали всю жизнь.

Попов.
Где он только не работал, на каких-то станциях биологических…

Дугинец.
В гидрометеоцентре был самым младшим лаборантом. А в МГУ сдал все на отлично, но его не приняли. Его все время профилактировали, следили.

Попов.
Постоянно в квартире проходили обыски. Сам рассказывал, что приходил и не узнавал свой дом.

Дугинец.
Очень талантливый человек.

Шевелев.
Это было в семидесятые годы?

Дугинец.
Семидесятые, восьмидесятые… Я учился на историческом факультете еще в шестидесятые. Коллективизация, индустриализация, победа в войне! А моя мать с ее первым мужем и шестью детьми от голода, от коллективизации сбежали из Тамбовской области в Челябинск. Нашли здесь работу, мостовая улицы Каслинская была вымощена камнем моей мамой. И отец от коллективизации сбежал, точнее, его арестовали и отправили в ссылку. Это сложная история… побег из ссылки зимой, потом четыре года лагерей в Сибири. Вот так косвенно я узнавал историческую правду, которая резко расходилась с официальной трактовкой.

В 1968 году мы вернулись из Артека, как раз ввели войска в Чехословакию. И мы как-то поговорили о Чехословакии, что это неправильно. Нам дали по мозгам, предупредили: еще услышим, из института выгоним.
 
 

 
 
Попов.
Хорошо сказал Лев Гумилев про Чехословакию: «Так им и надо, нечего было Колчака предавать!»

Дугинец.
Ха-ха-ха… да-да, Колчака! Расскажу про себя: я был секретарем комитета комсомола, комиссаром строительного отряда. Челябинский областной студенческий отряд был лучшим в стране.

Шевелев.
Это в семидесятые годы?

Дугинец.
Да, тогда ребята получили медали, ордена. А мне особенно повезло: попал в загранпоездку. Больше месяца на самолетах: Сингапур, Малайзия, Филиппины, Австралия, Япония, Гонконг. Это был конец 1973-го года.

Попов.
Да, вот это класс!

Дугинец.
Особенно поразила Австралия. Мы там жили в студенческом общежитии, кругом ковры, привратники или как их там… нам на подносе выносили ключи. Я увидел другую жизнь. Увидел воочию! И понял: они живут правильно, естественно. А мы – неправильно.

Три вещи потрясли в Австралии. Первое – туалеты. Национальный позор России – туалеты, а там туалеты, в которых пахнет парфюмерией и чистота, как в операционной. Общественный туалет бесплатный на улице! На пляже!

Второе потрясение. У нас тогда только-только появились телефонные справочники, и я гордился, что по большому блату достал справочник Челябинска. А там справочники лежали в телефонных будках на улице. Почерканные, потрепанные, но свободно на улице, их никто не ворует. Мой приятель закончил профессиональную деятельность вице-резидентом советской внешней разведки в одной из недружественных нам стран. Он был у нас в гостях и утащил мой справочник, а через десять дней друзья вручили его мне с дарственной надписью… ну, такая шутка была. А в Австралии справочники лежат на улице!

И третье потрясение: мы были в декабре, как раз лето, жара! И женщины ходили в марлевках, то есть на ней мини-мини-мини, две веревочки, а платье длинное, до пят, но оно полностью просвечивает на солнце. И она идет фактически голая по улице, свободно… и никакой реакции мужчин! Ни дикости, ни ржачки, ну, просто не реагируют, ну, идет женщина и пусть себе идет, ради бога.

Шевелев.
Ей так удобно.

Дугинец.
Жара… А мы – дикие, глаза отводили, такое увидеть! И тогда я все понял на сто процентов, что и к чему. Вот мы строим коммунизм, а в Австралии – капитализм, я не беру Японию, Филиппины, Малайзию, там экзотика, Восток, а это европейская страна, наша цивилизация. Мне удалось оторваться и пообщаться с потомками русских эмигрантов, двумя русскими парнями, один – австралиец, другой сбежал из Чили. А у нас был в группе человек из КГБ… Не скажу, что все способны стать диссидентами и те, кто вольно или невольно положили жизнь на борьбу с режимом, такие как Арендаль, их немного, но их жизнь пошла по-другому.

Шевелев.
Как комсорг вы, наверное, обязательно должны были быть членом партии?

Дугинец. Нет, я вступил в партию позже в 72-м, в Монголии, в армии.

Шевелев.
Значит, до Австралии, и революция в вашем сознании произошла, когда вы уже были «партейным».

Дугинец.
Да, конечно, да-а…

Шевелев.
А в партию вступали ради карьеры?

Дугинец.
Скорее, да…

Шевелев.
Ну, не рассчитывали же достроить коммунизм к 1980-му году?

Дугинец.
Нет, нет!

Шевелев.
А какие слова говорили при вступлении?

Дугинец.
Черт его знает…

Шевелев.
Хочу быть в передовом отряде?

Дугинец.
Да, да, была стандартная фраза: быть в первых рядах строителей коммунизма. Любое мало-мальское продвижение дальше было невозможно.

Шевелев.
А хотелось продвигаться?

Дугинец.
Амбиции были, да, конечно…

Шевелев.
Какие амбиции, кем вы хотели стать? У вас была какая-то осознанная цель, например, генеральным секретарем ЦК КПСС?

Дугинец.
Нет, по партийной линии, конечно, нет, я тогда и не думал. Цели менялись…

Шевелев.
Тут важный момент, я, например, хотел защитить кандидатскую диссертацию до тридцати лет, потом докторскую… Такая была линия, такие амбиции. При этом мне было совершенно по фигу, что мои друзья за лето в стройотрядах зарабатывали на машину. Я в этом плане никогда не педалился. Позже, в 84-м, когда получил премию Ленинского комсомола, я на нее кроссовки купил на всю команду.

Дугинец.
У меня так складывалось: я окончил институт, кстати, у нас была уникальная группа. При поступлении был конкурс 14 человек на место, на истфак набирали всего одну группу (25 студентов). Требовалась обязательная рекомендация райкома и обкома комсомола. Это считался партийный факультет. И мне удалось поступить в эту группу. В институте еще были вольнослушатели, но у нас была выдающаяся группа.

Попов.
А кто был в группе?

Дугинец.
О, многие, к сожалению, умерли. Это Иван Кузьмич Морозов, кандидат философских наук, был заместителем заведующего кафедрой философии в пединституте. Это Людмила Федоровна Малюшкина…

Попов.
О, я ее знал.

Дугинец.
Она была выдающимся преподавателем политэкономии. Еще Вера Кольцова, ее папа был начальником политотдела ЧВВАКУШ, а потом его назначили начальником Института космической медицины в Москве. И мы иногда за несколько недель знали, что полетит космонавт. Она нам шептала… Вера сейчас замдиректора Института психологии Академии наук России.

Шевелев.
И вас в этой спецгруппе готовили, как будущих идеологов режима? Вы что изучали: историю КПСС…

Дугинец.
За время учебы я восемь раз конспектировал (обязан был!) Речь Ленина на III съезде комсомола. Во был маразм! Восемь раз! Мы поступали на истфак на четыре года обучения, проучились год или два и тут нас перевели на пятилетний срок обучения. И мы были первым курсом Историко-педагогического факультета, а специальность звучала: учитель истории и обществоведения и методист комсомольской и пионерской работы.

Попов.
Во как!

Шевелев.
Методист!

Дугинец.
Да, я – методист! Прямо так в дипломе и написано. Я по этой специальности заканчивал свою трудовую биографию на посту заместителя руководителя исполкома челябинского регионального отделения партии «Единая Россия».

Шевелев.
Закон парных случаев. Де жа вю.

Дугинец.
Да, это самое смешное.

Шевелев.
Хотелось бы вернуться к тому, какой шок методист испытал в Австралии?

Дугинец.
В 70-м, заканчивая институт, я должен был ехать в деревню по распределению. На комиссии мне предлагают выбор: стать деканом факультета общественных профессий в пединституте (ого-го-го!) или пойти методистом во Дворец пионеров (была предварительная договоренность). Первое предложение оказалось для меня неожиданным. Я попросил время подумать, вышел покурить и решил-таки идти во Дворец пионеров.

Попов.
Иоголевич был директором?

Дугинец.
Нет, Юрий Петрович Кропотов, мой учитель, я у него занимался много лет. И вот в деревню я не еду, в институт деканом не хочу, факультет общественных профессий – это два притопа, три прихлопа…

Проходит две недели, меня вызывает зав.кафедрой Всеобщей истории – хороший был человек Иван Васильевич Семенов – и… приглашает на кафедру преподавателем. А я во Дворец дал согласие, но к работе еще не приступил. Иван Васильевич пообещал решить проблему. И я в принципе согласился пойти на кафедру – это высший пик студенческой карьеры. Ведь единственный гуманитарный факультет на весь город! И я пошел к Юрию Петровичу, объяснился. Он все понял, я получил его благословение, а потом уже дал согласие Ивану Васильевичу. И поехал в колхоз на отработку уже как преподаватель, только закончивший институт. А в это время развалился комитет комсомола института …

Попов.
Как понять: развалился?

Дугинец.
Там стало совсем плохо, возникли серьезные проблемы, секретарь что-то начудил. Меня два месяца насиловали: партком, туда-сюда… Наконец, подключили моего руководителя диплома Льва Ефимовича Эпштейна. Это был выдающийся человек – глава научной экономической школы, доктор экономических наук, зав. кафедрой экономики. Он сказал мне: «Иди». Слово Эпштейна было решающим.

И судьба понеслась: комитет комсомола, потом зональная комсомольская школа, дальше Монголия, областной стройотряд… Спрашиваешь: какие у меня были цели? Чтоб я рассчитывал стать партийным деятелем – так нет. На последний звонок мы приготовили капустник, шоу, написали сценарий, я режиссировал и помню, что пик карьеры для Ивана Морозова мы предсказали – директор школы. Тогда в нашем представлении это было высшее карьерное достижение. Может мы были и правы.

Сидя сейчас рядом с Поповым, могу сказать, что мы были правы. А партийная карьера не планировалась и комсомольская не планировалась. Но мы были нарасхват. Меня сразу секретарем в пединститут, Бориса Ковалева забрали в обком комсомола, Иван Морозов тоже в обкоме поработал… Факультет был востребован. Комсомол – блестящая школа руководства.

Шевелев.
Ну, вы-то понимали, что вся идеология – это пурга такая?

Дугинец.
До Австралии – нет.

Шевелев.
А дальше как, раз вы все так быстро поняли? Я-то позже понял. Мне долго та система нравилась. В ней была определенная хореография, какие-то четкие границы, но в их рамках я себя чувствовал свободно. Хотел – пиво пил, хотел – бегал, хотел – занимался художественной самодеятельностью… Что хотел, то и делал!

Дугинец.
Главное, что тогда было для нас, это – перспектива. Ты правильно сказал: защитить диссертацию и т.д. И когда я заканчивал с комсомолом, у меня был выбор на партийной работе, например, стать секретарем райкома партии, но я хотел пойти выше – инструктором горкома партии, но не было варианта. И был еще ход – институт. Я его и выбрал, то есть научную, педагогическую карьеру. Но что меня остановило? Я защитился поздно, поскольку моя комсомольская карьера закончилась судом и тремя годами.

Шевелев.
Об этом подробнее, пожалуйста.

Дугинец.
К счастью, срок оказался условным. Но что я прошел?! Вот почему на вас и наехал. В тридцатилетнем возрасте я прошел всю мельницу того периода.

Шевелев.
Значит, это 76-й год?

Дугинец.
Да, во-первых, мне инкриминировалась взятка в особо крупном размере в кавычках – 120 рублей. Следователь прямо сказал: «Если бы ты 100 тысяч украл у государства, хрен с ним, а вот взятка в 120 рублей – статья другая». Она действительно не в крупных размерах, маленькая, поэтому срок от 3 до 7 лет.

Шевелев.
В размере месячной зарплаты.

Дугинец.
Меньше. Мне очень нравится миниатюра Жванецкого про зарплату тех лет. 105 – спасибо. 110 – большое спасибо. 115 – спасибо, не ожидал. 120 – балуете. 125 – объясните, за что?

Попов.
Замечательно.

Шевелев.
Как сложилась сумма в 120 рублей?

Дугинец.
Очень просто. Бригады студенческого стройотряда освобождались от подоходного налога. Наряду со студенческими отрядами под их видом работали бригады из сотрудников обкома партии, работников аппарата КГБ. Их мы отправляли за пределы Челябинской области, например, в Курганскую. Мужики молодые, здоровые хотели подработать, заработать. Они не воровали, они элементарно вкалывали, строили свинарники, коровники, телятники, дома. Они работали. Но поскольку оформлялись как студенческие отряды, то их освобождали от подоходного налога.

И одна бригада из работников областного управления милиции, где работал мой институтский знакомый, сэкономила 480 рублей. Мне предложили из них 250 рублей, но я никогда не брал и отказался. И вскоре я обратился к командиру нашего отряда за деньгами для оплаты журналистам, У нас выходила газета «Комсомолец на студенческой стройке», в которой работали два журналиста с месячной зарплатой – 60 рублей каждому. И я взял не 250, а 120, чтобы рассчитаться с журналистами. Но потом стали проверять совхоз – «Дружба» или «Дружный», Кунашакского района. Вроде как руководство проштрафилось. И тут обнаружили, что работал студенческий отряд, стали и его проверять. Оказалось, что он не студенческий…

Шевелев.
А кто проверку-то делал?

Дугинец.
Не то финансовые органы, или ОБХСС… детали уж не вспомню. А тот мой институтский товарищ из милиции, работавший в отряде, был дружен с сыновьями генерала Мартынова, начальника УВД. И ему посоветовали, мол, беги скорее на явку с повинной. Он пошел и меня заложил. Все! Началось дело. Я пошел к секретарю обкома Юрию Михайловичу Александровичу, объяснил, как все было… и дело прикрыли.

Но через несколько месяцев вышло закрытое постановление Политбюро ЦК КПСС о наведении порядка в финансовых делах стройотрядов. По итогам этой кампании во всех областях Советского Союза пошли процессы. Двоих командиров отрядов расстреляли – с Украины и Казахстана, нескольких посадили. В основном трясли командиров, начальников штабов, инженеров, поскольку они были связаны с ресурсами. В Казахстане большие средства крутились, а украинские ребята вообще очень любили деньги делать. А что там? Ну, приписки: три метра щели заделали в коровнике, а пишут, что тридцать. Потом поди проверь под штукатуркой.

В нашей области под раздачу попал я, единственный. На мне и устроили показательный процесс. Снова возбудили дело. А уникальность моего судебного процесса состояла в том, что у меня в суде было два общественных защитника. Один – декан исторического факультета, а другой – выделенный коллективом обкома комсомола сотрудник. Чтобы обком комсомола выставил в защиту на суде взяточника! Это было вообще нереально. А я ведь уже в институте работаю. На кафедре – исключение из партии, на собрании бюро факультета – исключение из партии, партком института – исключение из партии, райком… Четыре раза! И во всех этих инстанциях желающих поиздеваться, вытереть ноги было выше крыши.

Тот же Ваня Морозов, институтский сокурсник, товарищ… я был вынужден ему позвонить: чего ты бегаешь, сплетни носишь, приди ко мне, я тебе все расскажу. Сплетни, слухи, кошмар… ну я был заметной фигурой, все-таки комиссар областного отряда – не хухры-мухры. Меня знали все ректоры, кстати, у меня в подчинении был Тарасов Вячеслав Михайлович, комиссар зонального отряда «Строитель».

Шевелев.
Внутри-то как было?

Дугинец.
Очень плохо, ну, небо в клеточку. У меня семья, двое детей маленьких, и я могу получить пять, шесть, семь лет тюрьмы… Реально причем! И светлая память тому судье в Кунашаке, ну плюс общественные защитники были. Моя жена ходила и к секретарю обкома партии по идеологии. Конечно, отбой. В прокуратуру ходила, писала. Я пытался сопротивляться… Бесполезно!

Я тогда понял. И сейчас это для вас важно, а Попову особенно. Это – машина! Она бесчеловечная, она бездушная, ты для нее – механический объект, который она зацепила, и отцепиться от нее можно только с кровью или большими деньгами. Но это сложно. Почему Попову не откупиться большими деньгами? Слишком известная фигура. В мое время откупаться деньгами было не принято, и мне чудом повезло, что дали три года условно. И защита была, и судья оказался человеком… Минимальный срок – три года колонии, а мне дали меньше меньшего.

Вот почему я на вас наехал? У меня опыт и еще много чего было в жизни, и хорошего, и плохого. И поэтому – то, что происходит сейчас, да хрен с ним, жизнь на этом не кончается! Саша, я понимаю тебя внутренне, психологически, пережив сам это же. У тебя ситуация сложнее, хуже, чем моя, потому что я был относительно молодой. А когда человек терпит крах в конце карьеры, плюс социальный статус, плюс амбиции, самомнение. Это хорошо, что есть уважение к себе, да, меня такого, вот такого меня и вдруг вот так вот! А я был тогда такой эдакий-разэдакий, дурак, сам попался и все!

Шевелев.
Меня интересует информационное поле.

Дугинец.
Про меня лично никакие газеты не писали. Но судебные процессы по всему Союзу прокатились, где-то какие-то заметочки были, но эти вещи не афишировались, что где-то кого-то посадили. Так разговоры, слухи. Но неважно это.

Шевелев.
Нет, я же сравниваю с нынешним временем. Сейчас в эпоху интернета и относительно свободной прессы твое имя может стать общим местом. Например, в 80-е годы в Днепропетровске я был известным человеком, ловил свое имя в газетах, а сейчас вообще не хочу себя видеть в информационном поле. Известность вообще вредна человеку. Известный человек – несчастный человек. Вот что-то там с ним случилось – зуб заболел или оступился на трибуне – и все начинают судить, рядить… Это плохо для эмоционального поля человека.

Дугинец.
Да, ведь мало кто защищает, большинство – топчется. Но я не спился, не скурвился, в конце концов защитил диссертацию, но отходил от этого шока лет пять-шесть…

Попов.
Ого-го!

Шевелев.
А были серийные сны?

Дугинец.
Да мне небо в клеточку снилось. Я был в страхе до окончания судебного процесса, в страхе за детей, за семью.

Шевелев.
Наверное, страх и по генам передается, родители и деды, все жили в страхе.

Дугинец.
Прошло несколько лет, это дело затихло. Юрий Михайлович Александрович, который мне помогал, становится секретарем горкома партии по идеологии. Вызывает меня и говорит: «Подавай на апелляцию, мы тебя восстановим в партии». Это было уже ближе к середине 80-х. Я сказал: «Нет!»

Шевелев.
А почему?

Дугинец.
Восстанавливаться в партии после того, как я прошел все эти издевательства, предательства и официальные, и закулисье… особенно эти морды в парткоме! Или в райкоме была Зина Савостина, с которой я работал, светлая ей память, покойная. Я к ней: «Ну, Зина, ты же меня знаешь, работали вместе…» А она секретарь райкома: «Как ты мог?» Она исполняла должность, роль. Хотя я думал, что у нас хорошие, доверительные, дружеские отношения. Ничего подобного. И вот такого я насмотрелся до фига. На собственной шкуре. Еще одна смешная история. Я прихожу на очередной допрос, а следователь: «Так, ты имей в виду…» Оказывается, ему звонил мой товарищ и сказал, что Дугинец звонил и сказал то-то и то-то.

Шевелев.
Как он узнал телефон следователя?

Дугинец.
Его тоже вызывали. И самое удивительное, что тот мой бывший друг из областной милиции, заложивший меня, был убит какой-то шпаной. А первым умер следователь всего через несколько лет после суда. Командир, который меня подставил, умер инвалидом первой группой. Мы еще помогали ему деньгами. Лимарев, начальник штаба, последние годы был почти недвижим перед смертью. То есть – все умерли!

Шевелев.
Ну, вы невольно отслеживали их траектории?

Дугинец.
Нет, так вот сошлось. Все, кто так или иначе…

Шевелев.
…согрешил!

Дугинец.
Ну, на мой взгляд, поступил по отношению ко мне плохо, или погибли, или превратились в инвалидов…

Шевелев.
Понятно, хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Дугинец.
Да, я потом говорил: кто меня обидит, долго не проживет.

Шевелев.
Выходит так: 1973-й год, Австралия – серьезный стресс, который заставляет задуматься о системе, о ее состоятельности. И судебный процесс еще один стресс. Уже в середине 80-х годов у вас было понимание той системы, как некоей силы, которая противостоит личности.

Дугинец.
Да, безусловно…

Продолжение в бумажной версии.

 

 
 

Понравился материал?
Помоги сайту!
Яндекс-кошелек  
Яндекс-кошелек: 41001701513390
WebMoney  
WebMoney: R182350152197
Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram