Бизнес и Культура

О проснувшемся зуде и тюремном опыте

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

Как выглядела ситуация до ареста и после? До дня ареста, третьего апреля, я часто ездил в Москву и в Магнитогорск. Все поездки проходили под контролем следователя. В квартире прошли обыски, вызывали на допросы, где я проходил как свидетель. В офисе забрали компьютеры и базы данных. Мои попытки вернуть все обратно натыкались на сопротивление: «Не отдадим». – «Ну как же, вы мешаете нам работать, мы не можем выполнять свои обязательства». – «А мы и хотим, чтобы вы не работали».

Подобное приходилось выслушивать от ответственных работников прокуратуры. На таком фоне, понимая, что может произойти, надо было привести в порядок свои дела. И вот в Москве я готовил документы для аукциона, поскольку акции «Мечела» еще находились в залоге в «РабиКоме». Залоговые сроки заканчивались, государство деньги не вернуло. Надо организовывать аукцион для продажи акций, чтобы выручить деньги.

В марте сменилось правительство. Вместо «политического тяжеловеса» правительство возглавил Сергей Кириенко, сразу названный «киндер-сюрпризом». Отправляясь домой из Домодедова, где случился арест, я уже знал, что надо продавать все активы. Да, будут убытки – тридцать-сорок процентов. В акциях у меня сосредоточено несколько миллионов долларов. Например, акции Горьковского автозавода покупал по сто пятьдесят долларов, через три года продал по пятнадцать. При том что наибольшая их цена на рынке и сегодня около сорока долларов.

Также потерпел убытки на акциях «Новосибирскэнерго», «Татнефти», «Башкирэнерго» и особенно на акциях ММК, которые продал по семь долларов за штуку в конце девяносто восьмого года, а сегодня их цена доходит до семисот долларов.

Надо было продавать в течение одного-двух месяцев, иначе все обесценится и пропадет. С такими мыслями и с портфелем, в котором лежал документ на право проведения аукциона по акциям «Мечела», я и попал в лапы Московского уголовного розыска. Точнее, бригадой только руководил лейтенант МУРа, а сама бригада состояла из так называемой промышленной милиции ММК, существовавшей на правах райотдела на территории комбината как государственный орган, защищающий интересы руководства комбината.

Когда меня засунули в СИЗО, то сразу обнаружилось, что аргументов у обвинения нет. Сам я не испугался и не согласился признавать какую-либо вину. Следствию, по сути, не с чем было работать. Опасаясь первой же серьезной жалобы, органы начали что-то искать.

Искали решительно, и, наконец, в их руках оказался такой подарок, как история с фабрикой художественных изделий. Вот, дескать, подделка документов, вот нарушение закона об акционерных обществах, вот присвоение крупных активов. «Как наше слово отзовется?»

Это стало самым страшным для моей дальнейшей судьбы. Ведь директору фабрики по большому счету было все равно, когда к нему пришли и спросили про подпись на договоре поручительства. Он подписывал договоры и банковские документы по-разному и вполне мог сказать следователям, что подпись на договоре не его. И тогда я бы сидел по-настоящему, так как получилось бы, что я подделал документы для присвоения крупного актива.

Долго проводили необходимые экспертизы, но эпизод с фабрикой художественных изделий закрыли самым последним из всех эпизодов уголовного дела. Хотя всем было очевидно, что мне совершенно бессмысленно подделывать подпись директора, которого я сам назначил на должность. А ему тоже в том никакой нужды, так как он прекрасно понимал, что на нем нет никакой ответственности.

Динамика развития случайных событий, взаимонепонимание с менеджментом фабрики и целый ряд других факторов привели к тому, что абсолютно без всяких мыслей о совершении преступления я мог оказаться реально осужденным и наказанным.

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

Урок фабрики многому научил. И тому, что совсем не так проста жизнь «олигархов» и что собственность в России ни раньше, ни сейчас, ни в обозримом будущем не будет незыблемой. И тому, что любой, с виду простой, популистский ход может привести к серьезным последствиям, бессмысленным для инициатора, и основательным потрясениям для «акулы капитализма» или собственника как такового.

И самое главное, подобного рода ситуации стали питательной средой в 1995-1999 годах для огромного и страшного процесса в России, который можно назвать чиновничьим переделом собственности через банкротство.

Находясь в тюрьме, я был практически лишен информации. Сокамерники смотрели по телевизору кино и концерты. Изредка удавалось посмотреть программу «Вести». Из других новостей только статьи в газете «Магнитогорский рабочий», где ни о чем другом не писали, кроме того, какой Рабин мошенник.

Приходили адвокаты, кое-что рассказывали о забастовках шахтеров на Горбатом мосту и на рельсах Транссиба. Было понятно, что Кириенко не сможет удержать ситуацию. Он грамотный, хороший паренек, но управлять страной не может. Как потом объясняли: не был политическим тяжеловесом.

Я осознавал: если останусь в тюрьме до конца года, то либо останусь навсегда, либо вернусь к разбитому корыту. Мучили дурные мысли. Требовалась чья-то поддержка, кто-то должен был взять управление бизнесом. Мои менеджеры сами взяли все на себя, продолжили работу. Однако сорвалась сделка на миллион долларов по Анапскому строительному комплексу. Она уже была решенной, договоры на руках, я договорился о продаже части объекта, и, в конце концов, мы его продали, но… после августа девяносто восьмого года. И вместо миллиона долларов в банке зависли рубли, эквивалентные ста тысячам долларов.

Из тюрьмы я не мог дать необходимых распоряжений менеджерам, многое сразу ушло на второй план. А на первом месте была одна задача – выйти на свободу. Из тюрьмы нельзя ни о чем писать, перлюстрация. Наверное, можно было как-то включиться в работу, но все равно обмен информацией сильно затруднен. Пускают только жену, а нам есть о чем говорить и без бизнеса.

Некоторые вещи без моей подписи делать нельзя. Дать конкретные инструкции, не будучи вовлеченным в ситуацию, тоже нельзя. Тюрьма – не лучшее место для решения бизнес-проблем. Но я кожей ощущал надвигающийся дефолт, поэтому было крайне необходимо выйти на свободу не только из-за того, что в тюрьме плохо, а потому что, если не выйти летом или осенью, потом можно и не выходить.

Вышел я двадцать второго июня. Конечно, в первые дни ко мне было много обращений журналистов с расспросами. Даю интервью одной известной программе, корреспондент спрашивает: «Все говорят – кризис, а что это такое? Магазины работают, на прилавках есть все необходимое, зарплату платят, пенсии выдают, доллар стоит около шести рублей. Люди поехали отдыхать за границу». А я ему ответил: «Вот когда все вернутся в конце августа и увидят, что доллар стоит 20, или даже 30 рублей, кризис и станет всеобщим».

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

Каковы причины августовского дефолта? Их много. Например, всплеск активности на рынке государственных краткосрочных обязательств (ГКО). Такие ценные бумаги имели хождение и раньше, в 1995-1996 годах, но тогда их движение было ограничено, а тут вдруг-то ли правила изменились, то ли что-то еще закулисное произошло, но ГКО стали всеобщим и повсеместным финансовым инструментом с высочайшей доходностью. Я на этом рынке не работал.

Борис Ельцин, 1996

Борис Ельцин, 1996

Раньше операции с ГКО были преимущественно межбанковские. Работали с ними банки и крупные брокерские компании, имевшие большие объемы активов и специальные разрешения.

Наверное, я мог бы получить соответствующую лицензию, но не верил в подобную конструкцию. Ее пирамидальная основа была очевидна. Что такое ГКО? Это государственные заимствования, в других странах такие бумаги считаются самыми надежными.

Что именно происходило у нас? Государство продавало свои обязательства в виде ценных бумаг и таким образом заимствовало деньги на бюджетные нужды. Потом приходилось отдавать взятое взаймы с большими процентами, причем сроки возврата были не очень длинные: трехмесячные, полугодовые.

Но главное, что такие заемные средства не развивали экономику. По сути, государство, которому всегда не хватало денег, брало деньги в долг, но использовало их с минимальной пользой. Полученными деньгами закрывались текущие долги.
jail-7
Ельцин громогласно вопрошал у министров: «Вы закрыли долги по зарплате, по пенсиям, перед шахтерами?» Все заимствования уходили на прямые расходы, а сами проценты «наворачивались» благодаря пирамидальной конструкции, то есть за счет новых заимствований.

Кто был автором этой затеи? Видимо, Центральный банк, его руководители. А может быть, сама жизнь, которая подкидывала блестящие образцы успешных пирамид. У ГКО наверняка есть свои главные герои, но они не высвечены, а для всех, как обычно, «виноват Чубайс».

Много есть всяких оснований для объяснения расцвета коррупции. ГКО – одна из точек роста, давшая жизнь подобному явлению в новой России. Как во всякой пирамиде, кто впереди — успевает получить, а большинство оказывается у разбитого корыта. И в данном случае в передние ряды номинировались уже избранные, все получилось куда выразительнее, чем, например, в МММ. К тому же объемы неизмеримо больше, чем у классика пирамидального строительства Сергея Мавроди.

Генпрокурор Скуратов попытался расследовать обстоятельства исчезновения непосредственно перед дефолтом четырехмиллиардного транша МВФ, в чем обвиняли руководителей правительства и Центробанка. Но помешал пикантный инцидент с человеком, похожим на Скуратова.

Скуратов
Гайдар

Инициаторы реформы – Чубайс, Гайдар, Ельцин — сами по себе яркие личности, способные к генерации смелых идей и решительным, энергичным действиям. Чубайс не боится признаться в совершенных ошибках и не перекладывает ответственность на чужие плечи.

А к тому времени у пирога, испеченного названными товарищами, расселись не имеющие к реформам никакого отношения теневые или даже темные личности, единственной целью которых было не подправить этот, может быть, неказистый пирог, а откусить, отрезать от него как можно больше.

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

Конечно, в самом начале девяностых годов сделано немало ошибочных действий, но в целом они изменили общественно-политическую и экономическую обстановку в стране. Реформы проводились открыто, гласно, с опорой на растущие ряды предпринимателей.

Однако, начиная, может быть, с залоговых аукционов и продолжая пирамидой ГКО, все стало делаться, как у Райкина: «через завсклад, товаровед, директор магазина, задний крыльцо». Таким образом, огромные национальные богатства перераспределись абсолютно незаконно, что привело к катастрофическим последствиям для страны.

Митинг трудящихся и безработных города Переславля в рамках Всероссийской акции профсоюзов «За полную выплату заработной платы», 9 апреля 1998 года

Митинг трудящихся и безработных города Переславля в рамках Всероссийской акции профсоюзов «За полную выплату заработной платы», 9 апреля 1998 года


В этом ряду и августовский дефолт, и мощная волна банкротств, позволившая переделить или прибрать к рукам оставшуюся после первого этапа приватизации собственность. Бессмысленно приобретать и развивать какие-то предприятия, когда можно, играя на рынке ГКО, обогащаться в одночасье или просто отбирать, используя административный ресурс, потенциально интересные предприятия.

От начала реформ и до сего дня сумма накопленных ошибок привела к результатам, которые следовало прогнозировать. И кризис девяносто восьмого года – это системный кризис, который явился первым рыночным, экономическим ударом по непродуманным и наивным действиям «младореформаторов». Им казалось, что бога за бороду схватили, инфляцию обуздали, еще чуть-чуть — и все пойдет куда надо.

Каждый из «завлабов» что-то читал, как-то понимал подобные вещи в экономической теории, но практика опрокинула их представления. Пришел новый премьер: ясные глаза, круглое гладкое личико, молодой, задорный, все понимает, а сделать ничего не может.

Чубайс пытался вмешаться: давайте-давайте, ребята, ведь все очень просто — проведите девальвацию в марте, в апреле, в мае, даже в июне еще не поздно. Но как объявить о девальвации? Народ не поймет. Ельцин не разрешает. Смелости не хватает.

Если бы удалось сначала на десять, на двадцать, пусть даже на сто процентов, регулируя ступенчато, посадить рубль, он бы не рухнул так резко. Многое можно было компенсировать, застраховать, защитить, спеленать коррупционеров, обуздать рынок ГКО, остановить неконтролируемые утечки.

Все было во власти правительства, но не мог этот мальчишка ничего сделать, не мог Ельцина убедить, не мог взять под уздцы Центробанк, не мог поменять министров, ничего не мог, а ведь все было решаемо!

И дефолт прозвучал, как суровый, строгий шлепок папаши разбаловавшемуся ребенку по попке, вот так увесисто, чтоб заревел. Шлепок премьер-министру, а вместе с ним всей стране.

И у меня лично ситуация так сложилось, что все-все самое страшное, непоправимое, злое в жизни сконцентрировалось в течение девяносто восьмого года. С самого начала и до самого конца. Все сплелось, перемешалось: бизнес, личное, болезнь, позор поражения на выборах. Все вместе, все одновременно и все очень больно. Только ко мне беды пришли чуть раньше, чем к другим.

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

Выйдя из тюрьмы, я многое осознавал и предугадывал, но ничего не мог сделать. Надо выстраивать дальнейшую жизнь. Связи рвались. Бизнес валился. Надо его поднимать, загонять в банк какие-то деньги. Несмотря на эйфорию после выхода на свободу, я адекватно оценивал опасность проведения финансовых операций из-за надвигающегося кризиса, но не мог бездействовать.

Владимир Григориади

Владимир Григориади


К примеру, лечу из Москвы с депутатом Госдумы Владимиром Григориади, который знакомит меня с Михаилом Юревичем. Григориади убеждает нас: вот, ребята, политика – самое главное в жизни, в Металлургическом районе ушел депутат, появилась вакансия, давайте идите.

Будучи в нормальном состоянии, конечно, я бы не кинулся в этот омут. Но, коль зуд проснулся, решил всех разоблачить, навести порядок. В конце июля начал предвыборную кампанию. Естественно, пришлось тратить деньги. Тут же решил создать общественное движение – фонд «Рука помощи» – вместе с правдоискателем и правозащитником из Снежинска.

Следом начались проблемы со здоровьем. Появились болезненные ощущения в области почек, вроде рассосалось, потом снова и снова. Жена, несмотря на мое сопротивление, организовала консультацию у врача. Объясняю ему свои проблемы. Надо обследоваться, дело понятное.

В тот же день меня посмотрели урологи: все ясно, не волнуйся, надо только уточнить диагноз на УЗИ. Идем к другому врачу, он исследует патологию и обнаруживает опухоль в почке.

Потом я долго анализировал пережитое, наверное, двухгодичный стресс и сама тюрьма сильно способствовали развитию болезни. Раньше не болел, а тут сразу все навалилось. Операция неизбежна. Мне придумывают совершенно злодейскую процедуру, когда за сутки до операции закупоривают артерии, подающие кровь в почку. Почка начинает внутри меня умирать, и только потом ее удаляют.

Виктор Христенко

Виктор Христенко


Такие вот ощущения: дефолт, болезнь, проигрыш выборной кампании, которую заканчивал, уже зная о болезни. А ведь еще параллельно шел процесс переговоров с вице-премьером Виктором Христенко, который пытался примирить меня с генеральным директором ММК.

Христенко хотел организовать примирительную встречу. Но первый раз все срывается, второй раз, а я из-за этого откладываю операцию. В конце концов, плюнул на все: здоровье важнее. Ночью прилетаю домой — утром ложусь в больницу, через сутки делают операцию.

Я выпадаю из активной жизни до марта девяносто девятого года. Как раз тогда, когда можно было радоваться своей победе в Магнитке. На комбинате все разваливалось, а я, дескать, предупреждал: нельзя поддерживать эту команду, у них нет акций, нет ответственности, они заберут все миллионы, которые успеют, хлопнут дверью, а за их спиною рухнет комбинат.

Я в то время действовал довольно успешно, использовал сильные ходы, например, договаривался взять госпакет акций ММК под свой личный контроль. Через Госдуму сумел инициировать проверку ММК Счетной палатой, то есть был заметен, и Христенко не зря лично вмешивался.

И вот в конце года, когда мне казалось, что до торжества остается один шаг, я ложусь на операцию. Выхожу из больницы после пяти операций неадекватный, взвинченный, нервный…

Правда, в феврале девяносто девятого, когда началась процедура банкротства на фабрике художественных изделий, я приходил на работу после первой серии операций, слушал историю о банкротстве фабрики и ничего не мог понять.

Выйдя из тюрьмы, я тоже был неадекватный, но все-таки способный анализировать и корректировать свои действия, а во время и сразу же после болезни уже нет. Если в тюрьме я находился в изоляции, но мог мыслить, то теперь больной организм не позволял делать правильные оценки и контролировать ситуацию. Как могут отбирать собственность, когда есть закон?

Продолжение следует…

Текст: Юрий Шевелев
Фото: Wikipedia.org, lichnosti.net,
kremlin.ru, mediazavod.ru, politike.ru

 

 
 
 

Понравился материал?
Помоги сайту!
Яндекс-кошелек  
Яндекс-кошелек: 41001701513390
WebMoney  
WebMoney: R182350152197
Читайте нас в Telegram