Бизнес и Культура

О типах и архетипах

Ушел Юрий Цапник.
Мне очень горько.
Внутри — молчание.
Но вспомнился один наш разговор
пятилетней давности…

zapnik-1

 

О типах и архетипах

fon-tsapnik-top2

«Весь мир – театр, и люди в нем – актеры». Эта банальность обыкновенно осознается только с годами. Но ведь кроме обыкновенных людей рождаются и собственно актеры, которые всю жизнь занимаются тем, что играют в «жизнь на сцене». Один из таких избранных – народный артист России Юрий ЦАПНИК, который уже сорок лет служит челябинскому зрителю.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Намедни я приобщился к классике — побывал на спектакле «Волки и овцы» по А.Н. Островскому, а буквально на следующий день мой товарищ, предприниматель, пригласил меня на «стрелку» со своим должником – настоящим мошенником, не театральным. О, это оказался на редкость выразительный тип: землистый цвет лица, блуждающий взгляд, внезапно застывающий холодком, длиннополое пальто, туфли с узким носком… битый, стреляный, трижды судимый аферист, дерзкий игрок, не однажды ставивший на кон свою жизнь и спасавшийся бегством в Испании, Аргентине…

Итак, в одном из кафе на улице Свободы разворачивается изумительный диалог, от которого пришли бы в восторг и записные мошенники из упомянутого спектакля – Вукол Чугунов с племянничком Горецким, да, пожалуй, и сам великий драматург. Реальная «терка» крутых мужиков – тот еще спектакль! Оглядываюсь: наискосок от нашего стола ужинает известный кинодраматург, сценарист нашумевшего фильма «Барак», а у кулинарной стойки бывший вицемэр покупает тортик… Тут, как бы по законам жанра, на сцену влетает симпатичный молодой человек, знакомый врач. У меня непроизвольно вырвалось: «И травматолог, кстати…» Должник напрягся, а врач мгновенно вошел в роль: «Всегда рад очередному клиенту, если что, звоните, и скидочку сделаем по знакомству…»

Вот я сходил в театр, а вот эпизод из частной жизни, и все мои тексты – не придумка, а странички из дневника, хроника повседневности. Может, я и рад бы был сочинить что-то знатное и каким-то боком прислониться к литературному процессу, но беда – начисто лишен художественного воображения. Зато ты – признанный мастер сцены, состоявшийся в профессии человек. Но реальную жизнь ты видишь, знаешь?

fon-tsapnik-top2

tsapnik-5Ю.Ц.: А я что, в вакууме? Не может актер жить вне времени и среды, витая в своих эмпиреях, оставаясь непробиваемым романтиком. На грешной земле живем! И самому приходится приспосабливаться, и других оценивать. Как можно сыграть, например, физика, хирурга или того же преступника, не понимая их назначения, мотивации, языка? Мало изобразить выписанные драматургом особенности характера и поведения театрального героя, надо иметь представление о подобных типах в реальности, об их призвании, ремесле… С каждой ролью актер осваивает не только сценический образ, но и глубже вникает в жизнь людей. Такая вот диалектика…

Ты довольно живо изложил мизансцену в кафе, но, может, тут не обошлось без Островского, без его архетипов, в которые мы теперь вписываем современников. И драматург, и актер вынуждены пытливо вглядываться в жизнь, иначе вся игра будет приблизительной. Как изобразить Курчатова, не имея представления об устройстве атомной бомбы, о столкновении научных идей, о геополитическом значении работы советских физиков? Просто произносить слова, морщить лоб, поправлять бородку и делать умный вид – это же ерунда. В кино вообще глаза крупным планом, они не могут быть пустыми. Надо глубоко «прожить» своего героя. Если он отрицательный, суметь понять, объяснить, оправдать: может, в нем таятся внутренние комплексы, или он оказался в скотских условиях, ну, озверел, сорвался, а сам-то он хороший…

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Приходилось тебе играть на сцене героя от молодых лет до зрелых? Скажем, вначале он был положительный, а с годами пожух, обветшал и телом и душою…

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: В пьесе Виктора Розова «Обыкновенная история» по роману И.А. Гончарова я проживаю эволюцию из романтика в обывателя, довольного своим местом у общего корыта. Это моя первая главная роль, сыгранная еще в 1966 году в Иркутском театре. Правда, она не оказала на меня какого-то системного влияния. Тот опыт был заслонен новыми ролями, а вообще трансформация личности происходит по-разному: и в отрицательную сторону, и в положительную. Герой одного спектакля, будучи большим начальником, в упор никого не видел, был жестким, грубым, своевольным. Когда его турнули, он, потеряв пост, разом изменился: стал мягким, приветливым. Сколько подобных или обратных преображений в жизни! В человеке всего намешано сверх меры – поди разберись. Реальность богаче сцены, она не столь детерминирована, как театральная постановка. И сценаристы тут разные, и режиссеры. В жизни, конечно, они покруче.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Но в прежние времена было больше определенности.

fon-tsapnik-top2

tsapnik-8
Ю.Ц.: Советская власть вынуждала деятелей культуры исповедовать социалистический реализм, отражать героику будней: «Трудовые будни – праздники для нас…» Кумиров и героев нам зачастую сочиняли, почти как в театре. Они и являлись проводниками коммунистической идеологии. Теперь прежняя идеология выхолощена, новой пока нет, как нет и такого уж насущного спроса на кумиров. Вернулся солдат с непонятной войны Героем России, но он им себя не чувствует, да и другими не признается, душа его смятенна, а если еще ранен, покалечен, то он вообще никому не нужен, ему в глаза признаются ответственные чиновники: похороним с почестями, а выживать придется самому.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: С некоторых пор я как бы спрятался за кулисами и наблюдаю за светом из тени…

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Здесь мы сходимся: я тоже созерцатель.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Но ты переиграл кучу ролей, влез под шкуру самых разных типов и архетипов. Надеюсь, в значительной степени это была достойная драматургия, классика, наследие великих учителей человечества. Я-то постигаю реальность через собственные ощущения и размышления, а у тебя явное преимущество: практически в каждом человеке можешь угадать ранее сыгранный персонаж.

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: И первое впечатление редко бывает обманчивым, сценический опыт, конечно, помогает. Кстати, есть специальные теории распознавания образов вроде теории Ламброзо. Например, низкий лоб, тяжелая нижняя челюсть, мощные надбровные дуги, но маленькие, близко посаженные глазки свидетельствуют о генетической склонности к преступлению…

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Органы не используют актеров для того, чтобы расколоть преступника?

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Им скорее нужны экстрасенсы или психоаналитики. Но опытные милиционеры и уголовные авторитеты сами являются отличными психологами и физиономистами. Когда нам требуется сыграть подобных героев, мы обращаемся за консультацией к профессионалам.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Ты обмолвился, что в советскую эпоху соцреализма и веры в светлое будущее были герои, которых конструировали, как примеры для подражания.

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Хрестоматийные Павлик Морозов, Александр Матросов…

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: А теперь наступила эпоха дегероизации.

fon-tsapnik-top2

tsapnik-6Ю.Ц.: Кумиры и сейчас случаются: вот Саша Белый из телесериала «Бригада». Многие тинейджеры хотели бы стать такими же крутыми. Или подзабытый Богдан Титомир, поп-идол голопопых нимфеток. Однако современные герои недолговечны, они как-то быстро тускнеют и превращаются, если употребить лексику Богдана, в «грустняк», «кисляк» и даже в «тухляк». Бедные драматурги не успевают сосредоточиться и запечатлеть их мимолетные образы. Стоящей драматургии мало: время какое-то замученное…

Вот кризис… у нас ведь всегда какой-то кризис. Правда, теперь он вроде бы общий: тут и Штаты, и Европа, и Китай с Японией… депрессия, рецессия…

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Но все равно же люди пишут.

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Ну, пишут, и что? Даже по литературе видно: детективы, гламур, порнуха. И драматургия под стать – стрелялки, пыхтелки… Актеру не на чем расти, нет материала… Человеческие глубины, характеры мало кого волнуют… люди устают, им бы развлечься… и в театр в основном приходят посмеяться, расслабиться. К серьезной драматургии отношение прохладное. Многое зависит и от возраста. Володинские «Пять вечеров» – гениальная пьеса, но не для массового зрителя, ему подавай комедию, лучше иностранную, не про нашу жизнь. Вокруг нас как-то неуютно, грязновато, пошловато, а тут люди пришли в зал, и им интереснее чужое.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Кстати, о массах. Я махнул рукой на то, как продаются мои книжки. Мне вполне достаточно признания узкого круга. А для тебя публичное признание, похоже, крайне важно: я уловил, как за пять минут до спектакля в гримерке включили трансляцию, и ты с явным облегчением услышал шум входящей в зал публики: «А люди-то идут…» Я еще могу себя обманывать, что пишу для вечности, а ты, хоть и испытываешь удовлетворение непосредственно от сцены, но все равно играешь на публику. Актер изначально отравлен самым первым вниманием зрителя, самыми первыми аплодисментами…

fon-tsapnik-top2

zapnik-2Ю.Ц.: Конечно, но, кстати, нынешняя публика заметно деформирована, изменились ее запросы, восприятие. Раньше в семье и школе учили одному, теперь же, видимо в силу утраты идеологической основы, масса разных программ и систем обучения. Когда-то университетом жизни, университетом передовых идей считался МХАТ, а что сейчас? Каждое крупное издание или канал закладывают собственную парадигму и ориентируются на определенный круг потребителей, формируя специфический интерес к жизни: кому-то глянется мистика, кому-то гламур и развлечения на грани фола или ужасы и кровь. И в театр приходят очень разные люди: одни – повеселиться, другие – успокоиться, третьи – просто «оттопыриться»… Таких большинство, другим – их много меньше – надо поплакать, очиститься.

Окружающая среда диктует свою волю и требует от театра адекватной отдачи. И все-таки классика выживает – «Волки и овцы» актуальны по сей день.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Да, я пытался смотреть глазами подростков, сидящих в зале. Минут через десять они притихли, видимо, стали различать в сценических героях что-то знакомое: аферистов, недотеп, пьяниц… Тут еще важна режиссерская интерпретация.

fon-tsapnik-top2

tsapnik-7
Ю.Ц.: Разумеется, если играть всю пьесу в пять действий, половина зала до конца не выдержит. У нынешней молодежи мышление компьютерное, клиповое: я еще только начал говорить, а они уже знают, чем кончу. Аркадий Кац как режиссер бережно отнесся к Островскому.

Особый дар – соединить время и пространство, разделенные веками. Надо быть сложным человеком, многогранным, полифоничным… и при этом знать, в каком ряду в софите какая лампочка должна быть… Непростая профессия…

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: В конце девяностых на юбилее Надежды Диды в Камерном театре я оказался рядом с Наумом Орловым, твоим учителем. Мы не были представлены, но я, конечно, про него знал – выдающийся режиссер, легендарная личность. И вот мы сидим, смотрим на сцену, все хорошо: хороша сама Дида, поет, танцует, садится в шпагат, хороши участники концерта, доброжелательный зал. Ну, такое милое умиротворение. На сцену выходит Костя Рубинский, совсем еще юный поэт, со взором горящим. И только он открыл рот – у меня будто дрожь по телу. У Орлова тоже. Мы одинаково среагировали… разом выдохнули… И дело даже не в Косте, а в общей реакции – мы очень обрадовались за парня, который вышел на сцену и так сумел нас тронуть. Наум Юрьевич показался мне редкостным человеком, «штучным», но с которым я мог бы сочувствовать. Помнишь, как герой Шукшина в фильме «У озера» язвительно заметил: «Раньше говорили – мы с ним сочувствовали, а теперь говорят – я вам сочувствую…»

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Орлов – последний из могикан. Таких больше нет и не будет. Тридцать лет он строил театр, отношения в коллективе, воспитал целую плеяду артистов, создал репертуар и прочее, прочее. Кому такое под силу?

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: А еще он воспитал зрителя. Тебе, должно быть, неприятно, но ваш новый спектакль «Голодранцы-аристократы» меня крайне огорчил. Первый акт затянут бесконечно, скучный, длинные экспозиции, недостаток действия… я же пишущий человек, мне важно выхватить какую-то фразу, мысль – нет ничегошеньки… Правда, слежу за залом: публика внимает, может, чего-то ждет… а я в антракте стал думать, как уйти после второго акта и объяснить, что спектакль меня не увлек. С другой стороны, понимаю: надо терпеть до конца, тогда есть шанс понять…

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Но не всегда надо идти против себя.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Конечно, начинается второй акт, сцена преобразилась, яркие декорации, вроде бы чуть веселее, сразу же появляешься ты. Я слежу за динамикой, за текстом, но опять ничего. Конец второго акта, занавес — порываюсь уйти, но не успеваю: третий акт начинается без антракта, остаюсь. Наконец, я ловлю себя на том, что не спускаю глаз с твоего героя… Я ведь знал, как у тебя болит челюсть, но забыл про это… И все-таки ты не смог спасти спектакль…

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Итальянец Эдуардо Скарпетта написал эту пьесу 120 лет назад.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Не аргумент. Драматургия откровенно слабая, я не знаю, насколько режиссер вправе доводить текст до ума, но сама постановка сырая-сырая. А с другой стороны, зал-то рукоплещет, массы реагируют, что-то их развлекает. И чего мне сетовать? Ну, думаю, а каково Цапнику участвовать в таком действе? Да, театру нужен зритель, а значит, не обойтись без компромисса со своей совестью…

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: …естественно…

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: …со своим видением, ты же служивый…

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Да, я служу в театре и вовсе не воображаю себя мессией, я ясно осознаю свою неспособность противостоять реальности, изменить ее и просто стараюсь сделать хорошо хотя бы то, что могу. Пусть и в ущерб собственным представлениям о добре и зле. Ведь зритель может быть куда умнее меня. И пусть мой герой дурной человек, но я могу сделать его обаятельным, и в нем есть хорошее: он безмерно любит свою дочь, он готов сделать все для ее счастья…

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Через день первое впечатление о спектакле улеглось, я начал его оправдывать, по крайней мере в пьесе есть мораль. Ведь постоянно приходится сталкиваться с подобными голодранцами-аристократами – еще вчера человек был пустой, никчемный, с дрянным образованием, невоспитанный, неотесанный, но вот кого-то нагнул, срубил бабки, куда-то избрался – в депутаты или в главы, пролез в какую-то щель – и вот тебе новый аристократ. А ведь двух слов без мата не свяжет! Как-то спросил одну бизнес-леди: «Есть ли в большом бизнесе интересные люди?» Отвечает: «Ну, может, среди менеджеров среднего звена, а так называемые «топы», как правило, серые, скучные, на уме у них одна капитализация». Наверное, «Голодранцы-аристократы» имеют право на существование как зеркало нашей жизни, городской, губернской…

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: И она значительно отличается от той, которую отражал в себе Наум Орлов. Он унес с собою целую эпоху, а мы вынуждены худо-бедно вписываться в новую реальность.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Печальная история: воскресный августовский день, мне звонит фотограф Саша Соколов и просит заглянуть к себе в мастерскую, в театр драмы. Прихожу — в театре, кроме дежурной, три человека. Так и так: умер Орлов, надо отпечатать его портрет большим форматом, что посоветуешь? Я тогда ориентировался в полиграфии… что-то удалось, успели к утру… Умер выдающийся человек, знаковый, почетный гражданин города… власть отдыхает, воскресенье… почему так?

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: Здесь или по душе, или по обязанности… администраторы и чиновники, связанные с Орловым, исполняют обязанности, а то, что случилось с вами, — по душе. Душа сама оказывается в критические минуты там, где она нужнее. А номенклатурный, карьерный человек ориентирован на определенную последовательность действий, на инструкцию, он считает свои шаги, он не может поддаться порыву.

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: В конце декабря 1996 года, через день после смены власти в нашей губернии, в галерее «Каменный пояс» открылась выставка художника Игоря Гончарова. И на ней я вцепился в только что отставленного вице-губернатора: «Давай поможем скульптору Митрошину, он слепил роскошный портрет Майи Плисецкой и Гран-при балетного конкурса, куча долгов…» Эксчиновник напрягся: «А я-то здесь при чем? За культуру теперь отвечает другой…»

fon-tsapnik-top2

Ю.Ц.: И он прав…

fon-tsapnik-bottom1

 
Ю.Ш.: Конечно… по обязанности… а мне грустно: ты, народный артист, сидишь в позе кучера и размышляешь о каких-то копейках, о непонятной дележке грантов… И еще: здесь, в театре, я вдруг почувствовал возраст. За пятнадцать минут до спектакля сталкиваюсь в коридоре со встревоженной Валентиной Качуриной в костюме Меропы Давыдовны, из гримерки выходит мрачный Николай Ларионов… Ваши имена, имена Кулешова, Милосердова я знаю со школы… около сорока лет… Знаковый срок, библейский… Сорок лет Моисей блуждал по пустыне со своим племенем, чтобы вытравить рабский дух, почувствовать волю после египетского гнета. Что-то похожее и на нашу новейшую историю, не правда ли? И как-то мне стало тоскливо, неприятно, ровно в чеховском «Вишневом саде»…

 
fon-tsapnik-top2

Фирс. Перед несчастьем тоже было: и сова кричала, и самовар гудел бесперечь.
Гаев. Перед каким несчастьем?
Фирс. Перед волей…

fon-tsapnik-bottom1
 

Фото — Александр Соколов

 
 
 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

 
 
 
 

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram

f
tw
you
i
g
v