Бизнес и Культура

Пощечина от поэтов

 
Шевелев. А мне таки не понятно, как можно отдать деток на суд компьютерам? В СССР была самая крутая шахматная школа в мире. Наши гроссмейстеры долго держали шахматную корону. Разок только Фишеру отдали на время. Когда появились ЭВМ, их поначалу использовали в тренировочном процессе. И все были уверены, что человек, который сам создает компьютерную программу, никогда не сможет ей проиграть. Но беда случилась: наконец Гарик Каспаров проиграл компьютеру. Теперь выходит, что и в педагогическом процессе машина «обыгрывает» человека? Или тут просто аморальные субъективные вмешательства, связанные с баблом, с корыстью?..

Попов. Да, именно с этим связано. Компьютер, конечно, не заменит человека. И хорошие вузы в результаты ЕГЭ не верят, предпочитают очные собеседования с абитуриентами. Человек человека лучше понимает. Идет ли ребенок в свою профессию и как он мыслит, никакой компьютер не проверит.

Шевелев. Вам лично зачем компьютер? Вам привели ребенка, вы ж его мгновенно можете оценить…

popov2016-1

Попов. Но на мне не стоит печать ОТК, типа «Знака качества». Правда, когда ректором ЧПИ был Герман Вяткин, а я был еще не директором лицея, а учителем математики, мне выдали сертификат, что мои ученики при поступлении в институт не сдают математику. Вузовских тогда поразило, что они все по-разному решают заданную контрольную работу. Каждый находил свое решение. Я учил математике честно, объяснял: если у проблемы одно решение, значит, что-то не так. Должно быть много направлений, по которым можно прийти к единственному результату. И тогда он верен.

Но большинство учителей учит: если ты не так делаешь, как должно, то все неправильно. Им невдомек, что вообще к истине подходов бесконечно много. А считать свой подход единственно верным – с точки зрения математики аморально.

Я, как учитель, старался, чтобы мой метод доказательства был очень неудобным, некрасивым, чтобы он раздражал, чтоб после него хотелось придумать какой-то свой красивый способ. И тогда у детей вкус появлялся, азарт, что они-то могут решить лучше учителя, красивее. А если я сам показываю какое-то блестящее доказательство, которое у кого-то стырил и детям показал, то получается, что я лакомый кусок съел. Нет, я никогда красиво не доказывал, оставлял детям. Так мамы поступают: лучший кусок – ребенку.

Шевелев. А как управление образования откликнулось на шум, гам после запроса полиции?

Попов. Вроде они меня тут поняли, поддержали. Правда, с февраля после неприятной истории с пощечиной физруку от меня многие отстранились, даже один из друзей. Я теперь стал, как «опасное место». Этот самый друг радостно мне заявил, что директора школ меня не любят, не поддерживают. Ну, думаю, ладно, если бы они меня любили и поддерживали, значит, я делал что-то не то…

Шевелев. А для меня та история является знаковой. Как тест. В молодости-то многие были рысаками и совершали всякие необдуманные, иногда очень красивые поступки. Сейчас сам себе задаю вопрос: смог бы я какого-то мудака публично вызвать на дуэль и сделать этот хрестоматийный жест – нанести пощечину?

Попов. Я тогда оказался один. Люди оказались зрителями. Большинству хотелось увидеть, как я сломаюсь, многие этого ждут. Другим было просто любопытно. Я понимал, на мою сторону не встанут ни коллеги, ни друзья. Но если я человек, то должен сам найти решение конфликта. А я ведь начинен русской литературой, люблю ее, живу в ней. Поэтому выход один – дуэль.

Потом на форумах стали писать, что, мол, Попов избил старика-физрука. А он ведь младше меня на пять лет, да еще мастер спорта. При том что я всю жизнь занимался литературой и математикой, больше ничем. И поэтому мне не было стыдно вызывать противника на ринг. И как тут без пощечины? Поэтому тут все нормально было, по этикету. Ну, полиция стала допрашивать, дескать, был удар… Нет же, ладонь была открытая, люди видели.

Шевелев. Надо было лайковую перчатку.

Попов. Да не было под рукой. У меня мама никогда не носила ни варежек, ни перчаток. И я не ношу. У нас с ней руки теплые… На дуэль он не явился. А я просчитывал три исхода дуэли: мой проигрыш, ничью и мой выигрыш. Решил, что ничья мне ничего не дает, моя победа позиции не будет выигрышем. Поэтому мне нужно проиграть. И я задумал вначале замахнуться, тут же принять его первый удар, замахнуться второй раз, принять второй удар, после чего упасть и не вставать, чтобы вызывали скорую помощь. И чтобы меня на скорой торжественно увезли.

Это была бы абсолютно выигрышная позиция. Но он на дуэль не явился. А я долго стоял, ждал, я себя успокаивал, ну знаю ведь свой характер, и понимал, что очень трудно будет проиграть, но настраивался, что я «вышел проигрывать». Но он не явился. И тогда я объявил всем, что, мол, поздравляю, у нас в коллективе появилась «баба Сережа»… А потом приехала полиция разбираться.

Шевелев. Как у Пушкина в «Пире во время чумы»: «Есть упоение в бою и бездне мрачной на краю…». Такая вот мощная тактика: «идти на проигрыш».

Попов. Ну про это никто не знает. Я вам первому рассказал, что у меня все было продумано. Ну а тогда все узнали про дуэль, большинство меня осудили. И я остался один. Приезжала полиция, допросы велись среди детей, а я не мог не пустить полицейских в школу. Меня под запись допрашивал подполковник. Я настоял, что не подпишу протокол, если в конце не будет написана фраза, что я буду пощечины давать до тех пор, пока он не уйдет из школы. Что я буду пощечины давать вечно. До упора. Я понял, что один в этой битве, надо драться до конца, до самоуничтожения.

Шевелев. Так, может, это и есть единственный способ жить именно с таким настроем: «до конца, до самосожжения»?

Попов. Конечно, и не только у нас в России, но и в мире. И у меня еще одно решение было (про него только одна газета сообщила): я объявил голодовку до тех пор, пока власти не заберут из школы этого физрука. Ну и 24 февраля он написал заявление и ушел. Я отменил голодовку. И здесь я все просчитывал, понимал, что моя голодовка очень неудобна власти накануне выборов президента. А если я затяну свои действия, после выборов меня уничтожат.

Шевелев. Тут важный момент, получается: вы точно оцениваете, что попросту умнее окружающей среды.

Попов. Нет, здесь другое… Некоторые люди во власти решили рулить школой. А ею может рулить только директор школы. А мне никак не давали уволить этого кадра, несмотря ни на жалобы родителей, как он ведет уроки, ни на что… Ситуация стала безысходная – мной стали рулить. Моей школой стали рулить. А школа для меня – как женщина. И я жил с этим, что моей женщиной стали пользоваться, и мне надо было что-то делать, спасать честь…

Шевелев. Я тоже думаю, что если ты какое-то дело делаешь, то должен быть в нем диктатором. Как художник. Вот он взял – и пишет полотно.

Попов. Да, это – полотно художника, это – симфония музыканта. Если кто-то влезает в твое авторство, то ничего не состоится… У нас ведь любят рулить сверху или сбоку, многими творческими людьми пытались рулить. Кого-то ломали, кто-то выдерживал – и признавался потом гением. Кто-то, как Пастернак, сгорел.

Вряд ли Пастернак достиг бы таких вершин в спокойной стране, в какой-нибудь Швеции. Наша власть сделала Пастернака. Власть, окружение, зависть большинства. Женщины. Они всегда при этом деле. Недоброжелатели Пастернака и выковали его в такого безупречного гения, в мировую литературную вершину. Он был очень умный человек. Он душой все понимал. Над ним издевались неимоверно – и сталинский режим, и хрущевский. Но я любуюсь им.

Шевелев. Я весь 2006 год посвятил Пастернаку, читал его и все про него. Думал про его женщин. Наверное, главными были Елена Виноград, озарившая молодость, две законные жены и Ольга Ивинская, украсившая золотую осень его жизни. Это были такие мощные порывы в судьбе, союзы и разрывы, такие выхлопы энергии и страсти!

У меня мысль забродила, может быть, пагубная: женщины хоть и дают силы и энергию, но отнимают больше. Правда, жестокие разрывы если не убивают, не опустошают дотла, то дают шанс к спасению, возрождению, к тому, чтобы выйти на другой качественный уровень – и энергетический, и смысловой. Ты начинаешь что-то создавать – как бы в отместку. Такой вот нерв в судьбе обнажается.

Другой вопрос, что поэты – особи единичные, штучные. Невозможно представить, чтобы все люди так мощно жили и любили с таким вулканическим темпераментом. Наверное, большинство живет как бы по инструкции, по правилам каким-то. А единицы, напротив, выбирают экстремум. Пастернак или тот же Высоцкий…

Попов. Мне даже Высоцкий менее интересен, чем Пастернак, у которого просто заоблачные вещи. И как издевались над этим изумительным человеком! Невозможно осмыслить! Сталин ведь не его садит в 49-м, а садит Ольгу. Беременную! Пастернак понимает, что из-за него…

Шевелев. Статья 58-10. «Близость к лицам, подозреваемым в шпионаже».

Попов. Как над ней измывались в тюрьме! Ведут в трупную и показывают труп, загримированный под Пастернака. Она видит труп любимого… выкидыш, ребенок гибнет. Вот что творили, не знаю, как это назвать – варварство, изуверство. И он после всего продолжает быть поэтом. Он на такие высоты поэзии взбирается! Его Бог создал поэтом.

Пастернак и женщины – что-то необыкновенное, об этом все время надо думать, искать… Как он оставался человеком и поэтом при любых обстоятельствах? Он смог это сделать, а почему ты не можешь? Высоцкий – это другое, не Пастернак, но тоже очень высокий ранг. И человек, и бард. В молодости была влюбленность в него. Но теперь это ушло, а Пастернак из меня не выходит. Не уходит великое, наверное. А великое – это, наверное, поэты ряда…

Шевелев. Ну и математики… Зенон…

popov-10

Попов. Да, круг, в котором живешь, без которого не можешь. У меня еще есть любовь, не проходящая до сих пор, – Сергей Параджанов. После Зенона – это второй мой учитель. Зенон скорее «учитель по уму», а вот «учитель по эмоциям», по украшению эмоций – Параджанов.

У меня внучка уже подросла, 17 лет, я расскажу ей о неосуществленных сценариях Параджанова. Это короткие сверхгениальные сценарии. А внучка решила стать оператором. Я выберу время, когда она будет готова воспринять Параджанова. И может, делом ее жизни будет осуществить часть сценариев Параджанова.

Я сильно этого хочу. Если бы я сам умел, то сделал бы непременно. Я в долгу перед этим человеком. Хочется внучке это передать, чтобы она за меня сделала фильмы…

Шевелев. Ну, это основной инстинкт.

Попов. Для меня Параджанов – это все время «удивление». Тарковского успели оценить, а Параджанова нет. Они оба огромной величины режиссеры, полюса ХХ века, абсолютные гении кино. Но про Параджанова мало кто знает. И я хочу, чтобы больше людей его полюбили. Это что-то необыкновенное. Я люблю его бесконечно. Хотя каким-то «знатокам», критикам Параджанов казался вульгарным и большой сволочью. Но его могли оценить те, кто сам жил искусством…

Шевелев. Вернемся к ситуации с полицией. Как-то все утихомирилось? Наверное, осталось-таки холодное отчуждение директоров других школ?

Попов. Не знаю. Я ведь могу читать только форумы в сети, а в действительности никто со мною об этой ситуации не говорит. Может, сторонятся, как «опасного места». Я не знаю.

Шевелев. Может, просто по фигу?

Попов. Может, и так. Но на форумах я начитался о себе много нелицеприятного, хотя сам-то сказал всего два слова.

Шевелев. А зачем читаете?

Попов. Ну, мне любопытно, как реагируют. Правда, я не каждый день читаю.

Шевелев. Болезненно воспринимаете?

Попов. Молодым бы воспринимал болезненно, а сейчас у меня много способов защиты. Читаю книгу Могильницкого о Рихтере. Она меня защищает своей глубиной. Вузовский преподаватель математики всю жизнь занимался Рихтером. Хоть я человек музыкально неграмотный, но стараюсь понять, как Могильницкий смог передать внутренний мир музыканта, всякие нюансы. Я восхищаюсь Рихтером, восхищаюсь автором, который сам становится как бы Рихтером в тексте, как тот в музыке. Что-то невероятное. Оно защищает меня от обыденности.

Шевелев. Попробую параллель провести. Такие глубокие погружения и переживания дают вам какой-то ключик, какой-то метод педагогический. Ведь то, что удается вам, – у других не получается. А вы можете как-то добраться, просчитать разные ходы к детям, из которых потом появляются десятки и сотни сильных математиков. А если педагог не будет увлечен постижением гениев в разных сферах деятельности, сможет ли он сам что-то сделать?

Попов. Нет, конечно. Детей нужно водить по тропам гениев. А как ты будешь их водить, если сам не знаком с ними? Обязательно надо смотреть, как Гаусс или Эйлер доказывали какие-то теоремы, а потом детей по этой дороге вести, как по черновикам Пушкина водят филологов. Так и математиков надо водить не по учебникам, где все очень синтетически, а по тропам тех, кто «делал» математику.

Шевелев. Вы свою внучку тоже по тропе гениев поведете?

Попов. Я не смог ее заинтересовать математикой, но надеюсь на помощь Параджанова.

Шевелев. Это не опасный путь – «тропа гения»?

Попов. Конечно, опасный. Надо жить обыденностью. Кушать и какать. Это самый безопасный путь. Сидишь на унитазе, перед тобой – стол. Смотришь телевизор – и смываешь. Телевизор, унитаз и стол – все довольно безопасно. Людей ведь к этому и толкают – три заглавные вещи надо иметь. И все.

Шевелев. То, что унитаз – самая ценная вещь, а лежак должен быть в двух-трех шагах от него, я точно знаю.

Попов. Я и это пробовал. Был один старшеклассник, который ничего не хотел делать. Беседуем втроем – он, его отец и я. Отец: «Вы предложите что-нибудь, как можно изменить ситуацию». Я отвечаю: «Вы же состоятельный человек, у вас дома наверняка два туалета? В одном из них прикрепите сына к унитазу лейкопластырем и поставьте столик. Он будет жрать и смывать…» И пацан при отце говорит: «Я не против, если еще компьютер будет стоять на столике». С отцом было плохо. Потом взмолился: «Ах, предложите еще что-нибудь, я сделаю все, что скажете!» Я говорю: «Сегодня, как придете вместе домой, все, что мешает учиться, – прямиком в окно». А они на 14-м этаже живут. И отец в окно выкинул и компьютер, и телевизор, и приставки всякие. Потом мне признался, какой был дурак, столько денег потратил на барахло…

А сын учиться стал, окончил школу, в вуз поступил. Отец вовремя услышал, понял, что необходим поступок. Есть поступок – есть результат. А что слова? Мне иногда коллеги замечают, что я говорю с учениками или родителями, а от моих слов-то ничего не меняется. Ну если человек не готов на поступок… А насчет пощечины – я посчитал, что пощечина – хороший урок. Для всех. Кто-то когда-то в жизни этим воспользуется. Пощечину-то я не выдумал, пощечина идет от поэтов…

Шевелев. По поводу «поступка»: выше рассказ Андрея Беленцова о поездке с семьей во Францию, в Диснейленд. Поначалу отца убило, что его пятнадцатилетний сын, бродя по Парижу, не отрывал глаз от своего айпада.

Попов. Есть древняя легенда, когда-то ее прочитал в какой-то старинной книге. Вот взлетает бабочка. Она не просто так летает вокруг мужчины. Надо понять, что не зря летает. Остановись и жди. Можешь загадать желание. И знай: если ты очень захотел, чтобы она села на левое плечо, она сядет. И к тебе придет большая любовь. Но ты очень быстро умрешь… А ты можешь остановиться и возжелать любви? Огромной любви, необыкновенной любви. И любовь придет к тебе. Но ты быстро умрешь. Красивая легенда, да? Ее нужно рассказывать детям. Бабочки просто так не летают вокруг мужчины…

Шевелев. Вот мы с вами стоим на балконе, а я с этим домом связан 42 года, правда, с перерывами. И вдруг сейчас решил, что балкон не буду ремонтировать…

Попов. Да, балкон должен быть старым, ржавым, неуклюжим.

Шевелев. Сколько с ним связано воспоминаний! Насовсем я вернулся в Челябинск в 91-м. Пригласил в Челябинск своего научного руководителя из московской аспирантуры, где защищался по «Сатане». Мы тут, как сейчас с вами, стояли и думали, предчувствовали, что ракетной технике пришел капец, и вообще всей прикладной и фундаментальной науке. Рынок! Я устроился в НИИ горного дела, потащил ракетчиков – прочнистов и динамиков – в землю, чтобы, к примеру, опоры в шахтах считали… Теперь от того НИИ уже одни рожки да ножки. И вот вы заговорили вначале о времени, что ваша жизнь осталась только во времени, а пространство потеряно навеки. А у меня все-таки есть кусочек того пространства на этом балконе, где мы стоим сейчас. Здесь, здесь у меня все…

Попов. Родина «во времени» не у каждого человека есть. Вот у меня – есть. Потому что она у меня каждые сутки бывает – «без одиннадцати минут восемь». «Без одиннадцати минут восемь» – это моя родина «во времени». На часах – 1949.

Шевелев. А у меня – 1955…

Попов. Да, у вас тоже есть родина «во времени». А у тех, кто в 60-е, 70-е годы родился, «во времени» родины нет. Я знаю, что мне осталось прожить до «две тысячи четырехсотого года», но это слишком много, я не смогу столько жить.

Шевелев. До «две тысячи сорокового»?

Попов. Нет-нет, «четырехсотого». На часах будет «две тысячи триста пятьдесят девятый год». Последний год жизни. Я не буду столько жить. Я знаю, сколько себе отмерил на часах, потому что у меня родина «во времени»… Я знаю, сколько будет стоять на электронных часах, когда я умру. А мое наследство для дочери и внучки – жить дальше… до «две тысячи триста пятьдесят девятого года».

Шевелев. Мы с вами счастливые, полет Гагарина помним. Такой мощный задел на судьбу.

Попов. Это было счастье.

Шевелев. Его не испытали, кто родился в другом измерении.

Попов. У меня еще было 4 октября 57-го. Мы с отцом вышли из парной, а мужики в предбаннике пиво пили. Тут кто-то вбежал и воскликнул: «Спутник летит!» И все выскочили на улицу… пиво бросили… полуголые… октябрь. И мы стояли, смотрели в небо, как спутник над нами летит. Мое первое счастье за страну.

А второе – Гагарин. Я иду в кино в поселковый клуб, смотрю, народ как-то веселится: «Пацан, ты что, не знаешь?» И все такие родные, такие счастливые… наш человек в космосе. Это было такое долгое счастье, необыкновенное. В России его не было. А в Советском Союзе у меня было. Я там был счастливым.

Шевелев. Да, если по этим меркам мерять. Об августе 91-го многие либералы вспоминают, что были безмерно счастливы, то у меня тогда примешивалась тревога, несмотря на природное свободолюбие. Возникла как бы отстраненность от страны…

Попов. К 91-му и 93-му я уже был сломленным человеком, понимал, что огромное несчастье случилось. Я понимал, что сам предатель. Я ведь давал клятву на знамени «защищать свою родину, не щадя живота своего». А ничего не могу сделать. И вот я с такими же мужиками-предателями, с которыми вместе служили в Советской армии и клялись защищать страну, мы просто в эти годы горько пили. По-черному. Сидели в августе 91-го, слушали радио и пили водку. Бутылку за бутылкой. От безысходности, оттого, что мы – предатели.

Все эти два кошмарных года просто беспробудное пьянство. Я ничем не мог заглушить боль. Я – предатель, я – сволочь. Я не могу защитить свою страну. Горько было до неимоверности. Или водка, или застрелиться, или попасть в психбольницу… Мужики, которые давали клятву родине, просто остались «жить». Мы пили, поэтому как-то сохранились. Ничего в этом хорошего.

Но так было…

 
 

 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

Читайте нас в Telegram