Бизнес и Культура

«Серега, нас ждут такие перемены!» (Часть 1)

бк открывает новую площадку под рабочим названием «Начало конца»

для публикаций, посвященных нашему недалекому прошлому, а именно: 80-м годам прошлого столетия, когда фактически в одно историческое мгновение огромная махина Союза Советских Социалистических Республик резко накренилась и рухнула в тартарары.

konets-logo-1

И на обломках коммунистического самовластия воссияла новая демократическая Россия, вдохновленная записными западными эскулапами на либеральные рыночные реформы в экономике и обретение фундаментальных западных общественно-политических стандартов вроде разделения властей, независимого суда, частной собственности, неотъемлемых прав человека и проч.

Строители социализма, 1972

Мы предполагаем последовательное и неспешное изложение воспоминаний разных героев и авторов бк о том времени, когда после череды смертей последних генсеков ЦК КПСС в памятном 1985 году наше замечательное Отечество возглавил Михаил Сергеевич Горбачев.

И первым, кто решился ответить на вопрос:
«А где вы были в марте 1985 года?»,
стал Сергей Григорьевич Зырянов,
который совсем не нуждается в каком-то особом представлении, да он и сам о себе все расскажет…

 

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

 
В марте 1985 года я учился в Москве на курсах повышения квалификации в МГУ, где читались очень любопытные лекции и встречались разные интересные люди. Например, с нами учился двоюродный племянник министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко. Сразу после смерти генсека К.У. Черненко всем стало понятно: кто возглавит похоронную команду, тот и будет генеральным секретарем ЦК КПСС. Логику смены власти в стране иллюстрировал опыт погребения сиятельных трупов предыдущих генсеков – Л.И. Брежнева и Ю.В. Андропова. Эта процедура «обновления» власти проводилась достаточно быстро, буквально в течение двух-трех дней.

Токарь Машиностроительного завода им. Воровского, Свердловск, 1968

Токарь Машиностроительного завода им. Воровского, Свердловск, 1968

Бравый сержант, 1969

Бравый сержант,
1969

С племянником Громыко мы не были друзьями, но учились в одной группе, на одном потоке. И он вполне свободно делился своими впечатлениями и подробностями, о которых еще никто не знал и вслух не говорил: «Слушай, Серега, нас всех ждут такие перемены, ты и представить себе не можешь!.. – А что за перемены? – Ну, начнутся новые времена… – А в чем они будут новыми? – Стариков уберут из Политбюро и вообще отовсюду. Это вопрос решенный. – А как твой дядя? – Он тоже уйдет с поста министра иностранных дел, но получит другой пост, тоже солидный. – А почему? – Горбачев и Громыко заключили какой-то тайный союз, договорились, что Громыко поддержит Горбачева во время выдвижения его на пленуме ЦК КПСС и в дальнейшем…»

И именно так все случилось. Вопрос в том, как племянника Громыко угораздило слить эту информацию? А просто тогда, в 1985-м, уже не было страха… Кстати, сейчас он возвращается, к сожалению. Мы опять в сложной ситуации: всего-то тридцать лет прошло – и как быстро виток спирали закругляется. Официальная пресса давит, мол, не смей говорить, что «Крым не наш», а то тебя сразу же прижучат! А в 80-х годах не было страха – по крайней мере, в нашей специфической среде гуманитариев, преподавателей и заведующих кафедрами общественных наук.

Сергей Зырянов, село Покровка, Свердловская обл., 1972

Сергей Зырянов, село Покровка, Свердловская обл., 1972


Мы учились в Институте повышения квалификации в МГУ, где по советским меркам был довольно высокий уровень свободы мысли. И базовые лекции нам читали такие преподаватели, которые весьма критично воспринимали социалистический уклад в экономике и политической жизни в Советском Союзе. Передовая профессура, как правило, отличалась особой тягой к либерализму, к независимости оценок. Например, спецкурс по экономике сельского хозяйства нам читал Алексей Михайлович Емельянов, который на первой же лекции заявил: «Я – последний крестьянин в МГУ!» И, правда, у него были крестьянские корни, родился и рос в Смоленской области. Кстати, прошло всего несколько лет, и именно А.М. Емельянов стал первым ректором-президентом Российской академии государственной службы, в которой я сейчас работаю. А в восьмидесятые годы Алексей Михайлович выделялся прогрессивным мышлением и смелостью суждений по поводу организации экономики сельского хозяйства в стране…

А еще я записался на семинар Анатолия Павловича Бутенко, известного и смелого по тем временам социального мыслителя, который написал статью, вызвавшую большой резонанс в философской среде, а потом и книгу издал – «Противоречия при социализме». Толчок к обсуждению подобных публикаций придал приход к власти Ю.В. Андропова. С моей точки зрения, Юрий Владимирович в той статье задал однозначный вектор такой фразой: «Мы говорим о социализме, о развитом социализме – но мы не знаем общества, в котором живем». И этот посыл стал мощным толчком для мыслящих людей! Это было воспринято как сигнал к обсуждению того, что в стране происходит что-то не так: мы влезаем в страшные долги, ослабли те самые «духовные скрепы», которые, кстати, сейчас часто упоминаются.

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

 
После окончания Уральского госуниверситета в 1975 году я распределился преподавателем в Челябинский пединститут на кафедру научного коммунизма, которую возглавлял сначала Николай Николаевич Михайлов, а с 1978 года возглавил Вячеслав Иванович Липский. Естественно, мы по определению интересовались устройством политической системы и ее главными действующими лицами. В первую очередь то были члены и кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС.

Кафедра научного коммунизма, ЧГПИ, 1980-е годы

Кафедра научного коммунизма, ЧГПИ, 1980-е годы

Подавляющее большинство советского ареопага составляли ровесники ХХ века, и лишь нескольким заметным деятелям было тогда менее 60 лет. Кстати, в 1978 году неожиданно умер самый консервативный член Политбюро Ф.Д. Кулаков (1918 г.р.), а в 1980 в автокатастрофе погиб другой видный деятель партии П.М. Машеров (тоже 1918 г.р.), причем, кажется, до сих пор не прояснилась подоплека этого странного ДТП. Наконец, в январе 1982-го умер идеолог советского режима М.А. Суслов, и тут уж стала набирать обороты так называемая «пятилетка пышных похорон».

В те годы, кроме преподавания в пединституте, я еще читал учебные курсы на вечернем отделении Института марксизма-ленинизма в Доме политпросвещения. И действительно не важно, как эти курсы назывались, потому что слушателями были взрослые люди, и мы с ними вполне откровенно «говорили за жизнь», обсуждали все, что происходит со страной и с нами. С этими людьми можно было говорить без страха, что они куда-то пожалуются на вольнодумство. Вообще к началу 80-х, по крайней мере, в нашей гуманитарной среде никакого страха на обсуждение запретных тем не было. Это у Юрия Трифонова, кумира интеллигенции 70-х годов почти все герои были уже рождены с геном страха, но он таки описывал людей, родившихся в более ранние времена – 30-40 годы. Правда, и мое поколение – рожденные в 1950-х – тоже было воспитано, если не в страхе, то в парадигме преклонения и повиновения Системе. Даже сейчас для меня это составляет большую проблему в повседневной жизни.


Но к началу 80-х изменился общественно-политический фон и сама стилистика общения. Мы перестали говорить о коммунизме. Всё стало ясно: к намеченному Никитой Хрущевым сроку – 1980 год – коммунизм не построился. Хотя начали было говорить о «развитом социализме», но это уже воспринималось «слабой фишкой». И тут в прессе стали появляться публикации, критикующие и даже изобличающие существующий режим. Причем они опирались на конкретные статистические данные, авторитетные экономические обоснования. Хорошо помню, как еще в 80-х новосибирские экономисты Г.И. Ханин и В.И. Селюнин опубликовали статью «Лукавая цифра», в которой в пух и прах разнесли и опровергли официальные статистические отчеты и реляции о наших экономических победах и свершениях. Они прибили власть просто математически и доказали, что у нас нет никаких успехов, а, напротив, в стране неудержимо развивается процесс тотального развала плановой социалистической экономики. То есть уже в 80-х появились какие-то научно-аналитические критические публикации, люди стали задумываться и даже говорить вслух о том, «что мы вообще за общество».

Ответсек приемной комиссии, ЧГПИ, 1982

Ответсек приемной комиссии, ЧГПИ, 1982


Я лично смерть Брежнева в ноябре 1982-го воспринял довольно отстраненно, у меня вообще было довольно безразличное отношение ко всем первым партийным руководителям, как говорится, до бога далеко. И ту же смерть Брежнева я тогда не оценивал как угрозу сложившейся системе. А потом, спустя годы, стал понимать, почему эта система рухнула, почему она сама спровоцировала перестройку, которая закончилась системным политическим и экономическим кризисом и развалом Союза. И причина для меня очевидная – авторитарная политическая система, как правило, теряет свою устойчивость в момент смены власти и обновления правящей элиты.

Это правило и для нынешних российских реалий. Авторитарная система только в случае монархии – в предыдущие столетия и то не всегда – могла сохранить себя при смене власти.


Но никакого страха в ноябре 82-го у меня не было. Я ведь помню и март 1953-го или мне так кажется, что помню, возможно, это впечатление впиталось в меня из рассказов моих родителей. Тогда у нас дома была черная радио-тарелка, репродуктор, и к нам пришли соседки, слушали радио и плакали – умер Сталин. Наверное, им было страшно, а я-то был маленький, всего три года, но пару фрагментов в памяти сохранились. Ну, а смерть Брежнева не вызывала ни страха, ни каких-то особенно скорбных чувств. Советские люди уже пару десятилетий жили под флагом двоемыслия. Да, была «официальная точка зрения», которую надобно озвучивать в публичном пространстве, на партийном собрании или при чтении лекций студентам, а между собой, в доверительном кругу, звучали самые разные оценки актуальных проблем…


Атмосфера в гуманитарном сословии была довольно свободной, живой. Все искали и читали какие-то острые публикации, необычные повести или сложные художественные фильмы того же Андрея Тарковского. Сильное впечатление произвела журнальная публикация «Мастера и Маргариты» Булгакова. Я ведь в 1971 году первый раз прочитал журнальный вариант «Мастера», а 1975-м роман вышел отдельной книгой, изданной по тем временам небольшим 30-тысячным тиражом. Это сейчас такой тираж считается огромным. А то был такой зеленый томик с тремя шедеврами Булгакова, и купить его можно было только за границей. У нас в группе была студентка, дочь гэбэшника, который и купил ей эту книжку.

Армейские друзья, Пермская область, 1970

Армейские друзья,
Пермская область, 1970

Служу Советскому Союзу, военные сборы, Свердловск, 1974

Служу Советскому Союзу, военные сборы, Свердловск, 1974


И вообще «демократический разврат» быстрее «поражал» именно гуманитарную среду. Например, мы первые в Челябинске посмотрели фильм Тарковского «Зеркало», потому что наша коллега Затевахина Галина Николаевна играла какую-то организаторскую роль в областном кинопрокате. Она собирала группу в 20-30 человек для просмотра новых фильмов перед их премьерой в широком прокате. И бывали так называемые фильмы третьей-четвертой категории показа, которые не всегда допускались в прокат, но нам удавалось их посмотреть, благодаря именно Затевахиной, которая, кстати, работала на кафедре философии.

Рабочие будни, стройотряд, 1972

Рабочие будни, стройотряд,
1972

Что мне стоит дом построить, 1973

Что мне стоит дом построить, 1973

В конце 1960-х и все 1970-е годы много спорили о таком волнующем явлении как диссидентство. Многие слушали радио «Свобода», «Голос Америки», Севу Новгородцева на «ВВС»… Техника вполне позволяла доносить «вражеские голоса», да и глушить их практически перестали в 70-е. Поэтому, если возникала необходимость в альтернативе официальным каналам, то можно было запросто включить «Голос Америки». Например, когда 3 сентября 1983 года над Камчаткой советский истребитель сбил южнокорейский лайнер, я параллельно смотрел программу «Время» на Центральном телевидении и слушал «Голос Америки». Так возникало разночтение происходящих событий, и тут уж каждый был волен в выборе своей трактовки…
 

✹    ✹    ✹    ✹    ✹

 
В 80-е годы я входил в группу внештатных лекторов челябинского обкома КПСС. И для этой категории ученых-пропагандистов издавались специальные издания типа «Синий атлас ТАСС», где подбиралась более полная и откровенная информация о происходящем в стране и мире. Она имела гриф «Для служебного пользования» и ее нельзя было показывать кому-то чужому или переписывать, но если у тебя в голове что-то оставалось – удержать в тайне было невозможно. Поэтому большинство советских граждан, а в особенности молодежь, жили в тот период времени под знаком двоемыслия, начало которому положило диссидентство.

Заседание госкомиссии, ЧГПИ, начало 80-х годов

Заседание госкомиссии, ЧГПИ, начало 80-х годов


Уже в студенческие годы мы учились думать «параллельно». В 74-м году, например, мы одновременно слушали два курса: теорию развитого социализма читал руководитель отделения научного коммунизма В.А. Копырин, а преподаватель Юрий Бондарев читал очень интересный курс «О противоречиях развитого социализма». Аудитории располагались друг против друга – и преподаватели могли наблюдать, как делился студенческий поток, кто куда шел. Большинство отдавало предпочтение лекциям Бондарева. И это был 1974 год! Пересиливала интуитивная тяга к «другой» проблемной информации.

Лично для меня оказалось очень важным то, что целых три года (1978-1980) я проучился в Ленинграде в очной аспирантуре, где уже тогда царил дух свободомыслия. Примерно раз в месяц я прилетал к родным, которые жили в Копейске, немного мне помогали деньгами родители, я получал аспирантскую стипендию (100 руб.) и еще умудрялся что-то зарабатывать летом. Этого хватало и на сносное существование, а главное – на активное времяпрепровождение. В Ленинграде мы ловили все выставки художников, тогда еще «не совсем разрешенных». Например, в их числе был Илья Глазунов, который подвергался каким-то гонениям. Помню, как мы простояли целых три часа в очереди на его выставку в манеже. Сильное впечатление произвела и выставка одного художника-модерниста – «Вторичная конфигуративность живописи». Все аспирантские годы по абонементу я смотрел зарубежное кино во Дворце культуры имени Кирова, которое не доходило до наших больших экранов. Каждый месячный абонемент предусматривал конкретный цикл: «Итальянское кино», «Французское кино»…

Таким образом, у нас появились новые интересные источники информации и ниши для инакомыслия, хотя по официальным каналам по-прежнему воспевалось строительство БАМа, успехи в космосе, строительство новых газопроводов… Среда общения в Ленинграде была заметно свободнее и более содержательной, чем в Челябинске. Тем более, что я жил, по сути, в полудиссидентской общаге – на Мойке, 48. Через два моста от нас была квартира Пушкина, в десяти минутах ходьбы – Эрмитаж. Рядом Полицейский мост, который после революции назвали «Народным». Дальше поворот налево и угловой дом на Невском, где было кафе, в котором Пушкин в последний раз пил кофе перед дуэлью. Еще немножко по Невскому – и поворот в арку Главного штаба… Замечательное место для жизни!

Моим официальным научным руководителем в аспирантуре был Константин Нигматович Хабибуллин. Сам он родом из Башкирии, работал в Уфе, потом удачно женился на дочери большого чиновника, защитил докторскую диссертацию по философии – и получил счастливую возможность жить и работать в Ленинграде. А еще у меня был второй настоящий руководитель – Владимир Степанович Овчинников, заведующий кафедрой философии Высшей партийной школы в Ленинграде. Эта кафедра и ВПШа тогда располагались в Таврическом дворце, куда я раз в месяц исправно ходил. В.С. Овчинников выписывал мне пропуск – и мы с ним обсуждали всякие актуальные вопросы. Это был очень важный опыт общения. Владимир Степанович Овчинников – потомственный ленинградский интеллигент, он не был ортодоксальным партийным функционером, но заведовал кафедрой и был секретарем парткома Высшей партийной школы. И даже сделал серьезную карьеру: перебрался жить в Москву, получил квартиру на Тверской, 14, где из его окна было видно памятник Юрию Долгорукому.

Моим научным руководителям было в те годы под 50 лет – вполне состоявшиеся интеллектуалы, доктора наук. Но, например, у Хабибулина не было никакого состояния амбивалентности, а в Овчинникове все-таки жили какие-то сомнения по поводу мироустройства. Многое из разговоров с ним меня цепляло, но тогда я еще мало что понимал. Когда я приходил в Таврический дворец, невольно обращал внимание на убогий туалет и в то же время на прекрасную столовую, в которой даже можно было купить бутылочку пива «Невское», что было большой редкостью в 70-е годы. Овчинников однажды спросил меня: «А ты знаешь, Сережа, почему у нас так мало иностранцев учится? – Почему? – Туалеты в порядок привести не можем. – А в чем проблема? – Да, туалеты можно сделать красиво, но бесполезно – народ у нас такой…» Так говорил член партии, мой научный руководитель. Я это запомнил – и когда у меня, уже как у руководителя института, появилась возможность занять собственное помещение – новую жизнь мы начали именно со строительства чистых и удобных туалетов…
 

 
 

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам!

new-ikonka-facebook-44x44.png
new-ikonka-twitter-44x44.png
new-ikonka-youtube-44x44.png
new-ikonka-instagram-44x44.png
new-ikonka-google-plus-44x44.png
new-ikonka-vk-44x44.png