Бизнес и Культура

Сказанное о несказанном

Современное прочтение «Исповеди» Августина Блаженного

Челябинский философ
Сергей Борисов
вслед за своим дальневосточным коллегой Александром Чупровым

См. эссе «Мечта Августина Блаженного»

вспомнил собственный трактат об «Исповеди» Августина,
написанный еще в 2003 году для научного конкурса «Религия, философия и наука – единство ради культуры».
Мы публикуем выдержки из этого славного трактата
с надеждой на внимание читателей, заинтересовавшихся диалогом
двух замечательных философов на страницах бк

Все сказано на свете,
Несказанного нет.
Но вечно людям светит
Несказанного свет.
Н. Матвеева

●    ●    ●    ●    ●

Трудно найти в мировой литературе произведение подобное «Исповеди» Августина Блаженного. Что это? Биографическая повесть? Да, но не только. Исповедание веры? Несомненно, но не только. Философский трактат? Может быть, но не только.

Пожалуй, для этого произведения просто нет соответствующего жанра, оно по-своему уникально и неповторимо. Оно не «такое-то» или «такое-то», оно просто есть, как есть, само по себе, вне всяких литературных жанров и философских направлений. Оно существует своей особой самостоятельной жизнью, в простоте и величии.

Святой Августин, гравюра XIX века

Святой Августин, гравюра XIX века


С первых строк «Исповеди» перед нами открывается глубина бурной, неспокойной человеческой души. И какая глубина… Заглядывал ли кто-нибудь из нас столь глубоко, не кружилась ли при этом голова, не щемило ли сердце, не захватывало ли дух?

«Исповедь» написана страстно и неукротимо, казалось бы, на одном дыхании. Реальность автора становится нашей реальностью, и мы вслед за ним резко переходим от одной темы к другой, ставим перед собой все более глобальные проблемы.

Об Августине говорили, что «ни у кого из великих мыслителей не было таких перепадов между высочайшим и низменнейшим, что среди церковных святых он был наименее святым и наиболее человеком» [2, 211]. Что ж, пусть так.

Мы можем быть благодарны «Исповеди» Августина хотя бы за то, что она невольно заставляет нас заглянуть в самих себя, остановиться, прислушаться. И вот где-то в самой глубине нас раздаются вопросы, сначала робкие и еле слышные, а потом звучащие все более и более настойчиво: кто я? как я живу? чем я живу?

●    ●    ●    ●    ●

Традиционный мотив обращения – «общее место» в духовной литературе – особый изобретенный Августином прием «Исповеди». Это средство преображения героя, взятого в процессе становления, это его нравственные усилия. Действие воли героя организовано в «Исповеди» так, что он, пребывая в конфликте с самим собой, одолевает этот разлад собственной силою-любовью.

Августин – блестящий философ. Мы чувствуем в его речах и мыслях наследие целой эпохи эллинской философии. Целью и смыслом человеческой жизни является счастье, которое должна определить философия.

Все мы хотим счастливой жизни, для нас это безусловное благо. Но возникает вопрос: а где же мы узнали о ней – о счастливой жизни – чтобы так ее хотеть? Где мы ее видели, что уже успели полюбить?

«Я и бьюсь над вопросом, – размышляет Августин, – если это воспоминание, то, значит, мы все были когда-то счастливы…» [1, 142]

Конечно, мы стремимся к этому разными путями и средствами, но цель у нас одна и благо одно – это переживание счастья, радости полноты бытия.

С точки зрения христианской философии – это следствие Божьей благодати, а как же иначе, ведь у нас есть возможность не грешить, не делать злого, мы свободны в своем выборе. А если так, то в нашем счастье (или же несчастье) нет ничего случайного, все зависит от полноты наших усилий разума и воли.

Для Августина очевидно, что счастья можно достигнуть только в одном – в Боге. Достижение человеческого счастья предполагает, прежде всего, познание Бога. Но как? Через испытание души. Хорошо, если мы осознаем это, то возникает необходимость действия. Как же мы должны действовать?

Начнем с того, что доброе деяние, впрочем, как и злое, нельзя назвать действием «машинальным». Следовательно, и добрые, и злые дела являются плодом разумных и волевых усилий. И добрые, и злые дела есть мера человеческой свободы, осознанной индивидом. Поэтому моральный, или же аморальный поступки нужно осмысливать во всей их сложности и глубине.

Ведь наряду с тем, что видимо для всех, и, казалось бы, является бесспорным свидетельством доброго или злого дела, имеется еще скрытая, тайная область мотивов и намерений человека, которые могут быть даже не ясны ему самому и уж тем более тем, кто судит о его делах. Именно эта скрытая, тайная область является источником добрых и злых дел, именно об этой тайне и пытается говорить Августин.

Добро – это внутренний свет, который озаряет душу человека. В лучах этого света все вокруг приобретает смысл, любое действие человека становится значимым, его воля наделяется силой творчества. Добрая воля, по сути, перерождает человека, он смотрит на мир глазами новорожденного. Перерождение, как правило, происходит через жертву. Человек жертвует собой прежним во имя себя настоящего. Эта жертва всегда совершается втайне.

Тайна скрывает суть добрых дел, так как свет истины и добра, слишком ярок для человеческого зрения. Люди боятся ослепнуть, им кажется, что жить в свете истины и добра невыносимо, все очень уж открыто, откровенно. Поэтому люди находят темные местечки, где, конечно же, мрачновато, даже жутковато, но, тем не менее, можно на время успокоиться и спать.

Эти темные местечки человеческой души тоже исполнены тайны.

«Да, да, да, – восклицает в отчаянии Августин, – такова человеческая душа: слепая, вялая, мерзкая и непотребная; она хочет спрятаться, но не хочет, чтобы от нее что-то пряталось. Воздается же ей наоборот: она от истины спрятаться не может, истина же от нее прячется. И все же, даже так, в нищете своей, предпочитает она радоваться истине, а не лжи. Счастлива же будет она, когда, без всякой помехи, будет радоваться самой единой истине, началу всего сущего» [1, 144-145]

Принятие Августина в школу Санта-Моника, Niccolо di Pietro 1413-15

Принятие Августина в школу Санта-Моника, Niccolо di Pietro 1413-15

То, что рождается в темных тайниках нашей души, является на свет божий в виде зла. У зла нет смысла, оно абсурдно. Это стремление быть свободным без должного осознания меры свободы. Зло – это воплощение свободной воли человека в уродливых, безобразных формах лжи, высокомерия, гордости, болезненного самолюбия, нетерпимости, трусости.

Тайна зла – это наша тайна, она находится в нас, в нашем отношении к жизни, в нашем страхе перед истиной и добром. Ребенок боится врача и видит в его действиях воплощение злой воли; он не понимает, что эти действия обеспечат ему здоровье. То же самое в отношении злой воли к свету истины и добра.

Боль – это не зло, но страх боли потворствует болезни, поэтому все, что способствует лечению болезни, является благом, даже если при этом болит душа и страдает тело. Держать болезнь в тайне из-за страха боли означает причинять себе страдания гораздо большие, чем те, которые причинит лечение. Цель же человека – не избегать боли, а быть здоровым. Темные тайники человеческой души боятся света, но без этого света жизнь лишена смысла и радости.

●    ●    ●    ●    ●

В нашей жизни было (и, наверное, будет) много вещей, которых приходится стыдиться. Мера стыда, по большому счету, есть мера нашей человечности. Сами постыдные дела «канули в лету», их уже нет, о них все давно забыли, но в нас остался стыд, стыд за себя. А от себя, как говорится, не убежишь. Стыд терзает нас, но стыд и лечит нашу душу. Это горькое лекарство, которое мы должны принять, испить его полной чашей, и последняя капля, от которой захлебнется душа, принесет нам выздоровление.

Шестнадцатилетний подросток с ватагой сверстников ворует груши в чужом саду. И вот он же – стареющий мужчина, пьющий до дна чашу стыда и раскаяния.

«Что извлек я, несчастный, из того, вспоминая о чем, я сейчас краснею, особенно из того воровства, в котором мне было мило само воровство и ничто другое? Да и само по себе оно было ничто, а я от этого самого был еще более жалок. И однако, на сколько я помню мое тогдашнее состояние духа, я один не совершил бы его. Следовательно, я любил здесь еще сообщество тех, с кем воровал… Ведь если бы мне нравились те плоды, которые я украл, и мне хотелось бы ими наесться, если бы мне достаточно было совершить это беззаконие ради собственного наслаждения, то я мог бы действовать один. Нечего было разжигать зуд собственного желания, расчесывая его о соучастников. Наслаждение, однако, было для меня не в тех плодах; оно было в самом преступлении и создавалось сообществом вместе грешивших». [1, 28-29]

Грех исполнен соблазна. Человек не всегда может разобраться в истинных мотивах своих мыслей и поступков, когда попадает в ситуацию жизненного выбора. Ему кажется, что он выбирает из нескольких благ наиболее предпочтительное, но на самом деле ему предстоит выбирать между добром и злом.

Зло маскируется под различные виды добра, но при этом зло остается злом. И рано или поздно оно проявляет себя, когда человек однажды чувствует, что, получая от жизни многое, он так и не получил главного – счастья.

«Я жадно стремился к почестям, к деньгам, к браку, и Ты смеялся надо мной. Эти желания заставляли меня испытывать горчайшие затруднения; Ты был ко мне тем милостивее, чем меньше позволял находить усладу там, где не было Тебя». [1, 72]

Один маленький жизненный эпизод, одна незначительная встреча. И вот то, что смутно чувствовалось, обнаруживается со всей очевидностью. Да, все тщетно, бессмысленно, суета сует.

«…Я собирался произнести похвальное слово императору; в нем было много лжи, и людей, понимавших это, оно ко мне, лжецу, настраивало благосклонно. Я задыхался от этих забот и лихорадочного наплыва изнуряющих размышлений. И вот, проходя по какой-то из медиоланских улиц, я заметил нищего; он, видимо, уже подвыпил и весело шутил.

Я вздохнул и заговорил с друзьями, окружавшими меня, о том, как мы страдаем от собственного безумия; уязвляемые желаниями, волоча за собой ношу собственного несчастья и при этом еще его увеличивая, ценою всех своих мучительных усилий, вроде моих тогдашних, хотим мы достичь только одного: спокойного счастья.


Этот нищий опередил нас; мы, может быть, никогда до нашей цели не дойдем. Он получил за несколько выклянченных монет то, к чему я добирался таким мучительным, кривым, извилистым путем – счастье преходящего благополучия. У него, правда, не было настоящей радости, но та, которую я искал на путях своего тщеславия, была много лживее. И он, несомненно, веселился, а я был в тоске; он был спокоен, меня била тревога»
[1, 72]

●    ●    ●    ●    ●

Что с нами происходит? Впрочем, мы и сами понимаем что, просто мы должны признаться себе в этом. Сколько людей, таких же, как и мы поддаются соблазну самообмана. Неужели таков мир, в котором мы живем: злобный, грубый, алчущий тщетной славы?

Августин вспоминает своего ученика Алипия. Его погубил этот мир… А может быть он сам погубил себя? Зрелища гладиаторских игр были ему изначально отвратительны и ненавистны. Однажды он случайно встретился по дороге с друзьями и они, несмотря на его резкий отказ и сопротивление, с ласковым насилием увлекли его в амфитеатр.

«Как только увидел он эту кровь, он упился свирепостью; он не отвернулся, а глядел, не отводя глаз; он неистовствовал, не замечая того; наслаждался преступной борьбой, пьянел кровавым восторгом. Он был уже не тем человеком, который пришел, а одним из толпы, к которой пришел, настоящим товарищем тех, кто его привел». [1, 75]

Почему же путь зла столь соблазнителен, почему же путь добра столь труден и тернист? С одной стороны, мир как творение Бога не может быть недобрым. С другой стороны, существование зла очевидно. Как разрешить это противоречие?

Августин исходит из того, что зло не принадлежит природе. Бог создал природу доброй, но отравила ее злая воля. С этим связан другой тезис: зло не является чем-то, что абсолютно противоположно добру, но есть лишь недостаток добра, его релятивная ступень. Нет абсолютного зла, лишь добро абсолютно.

Зло возникает там, где ничего не делается хорошего, зло – это отвращение от высших целей, это либо гордыня, либо вожделенность. Гордыня проистекает из стремления обойтись без Бога, вожделенность – из страстей, направленных на преходящие вещи. Следующий аргумент Августина состоит в том, что зло не нарушает гармонии мира, но необходимо для нее. Августин, таким образом, не отрицает наличия зла в мире, однако понимает его негативно, как отсутствие добра.

Августин пишет:

«Мне стало ясно, что только доброе может стать хуже. Если бы это было абсолютное добро, или вовсе бы не было добром, то оно не могло бы стать хуже».[1, 92]

Августин тем самым высказывает мысль о том, что существует только добро, а то, что мы называем злом, не может существовать «само по себе», оно проявляет себя только «на фоне» добра. Например, мы говорим, что этот человек плох. На основании чего мы делаем такой вывод? На основании того, что мы подразумеваем некий идеал «хорошего человека», которого, быть может, в нашей жизни никогда и не было, но «на фоне» которого оцениваемый нами человек выглядит плохим.

«Таким образом, – пишет далее Августин, – абсолютное добро не может стать хуже, а в том, в чем вовсе нет добра, нечему стать хуже. Ухудшение наносит вред; если бы оно не уменьшало доброго, оно бы вреда не наносило». [1, 92]

Преображение Святого Августина, Angelico Fra

Преображение Святого Августина,
Angelico Fra

Если, по Августину, зло совсем лишится доброго, оно вообще перестанет быть. Если же останется и не сможет более ухудшаться, то, значит, станет лучше. Следовательно, существует только доброе, а зло не есть субстанция.

Субстанцию в таком случае можно представить двояко: либо это то, что не подвержено ухудшению, тогда это добро, либо же это то, что подвержено ухудшению, но в таком случае – это опять-таки добро, так как то, в чем не было доброго изначально, ухудшаться не может.

«И для Тебя вовсе нет зла, не только для Тебя, но и для всего творения Твоего, ибо нет ничего, что извне вломилось бы и сломало порядок, Тобой установленный. Злом считается то, что взятое в отдельности с чем-то не согласуется, но это же самое согласуется с другим, оказывается тут хорошим и хорошо и само по себе». [1, 93]

●    ●    ●    ●    ●

Язык исповеди Августина завораживает своей искренностью и правдивостью. В его речах – не любовь к словам, а любовь к истине. Если кто-то скажет, что многое изменилось, и мир, в котором жил Августин – не наш мир, мы вправе задать этому человеку всего лишь один вопрос: стал ли человек счастливее, добрее, правдивее с той поры? Больше ли в мире стало любви и радости?

Как жить в этом мире, как найти себя, как остаться собой, как себя не потерять? Нужно уметь видеть главное, суть мира. Если это главное пока скрыто от нашего взора, это не значит, что его нет. Нас может спасти только глубокая и искренняя вера в добро.

«Недоступная ухудшению, неизменяемая, сама в себе достаточная, воля Твоя носилась над тем, что Ты оживил, но живым жить и жить счастливо не одно и то же, потому что мечутся они в темноте своей. Им остается одно: обратиться к Тебе, своему Создателю, и жить, больше и больше приближаясь к Источнику жизни, и в свете Его видеть свет, совершенствоваться, просвещаться и находить счастье». [1, 200]

Посвящение Святого Августина, Jaume Huguet

Посвящение Святого Августина,
Jaume Huguet

«…в свете Его видеть свет…» Как нам настроить свой взор так, чтобы не ослепнуть? Нужно смотреть вглубь себя, ведь мы сами есть тоже часть всего. Пускай мы лишь маленькая точка, но мы и центр, ведь для бесконечности центр нигде, но в то же время – везде, в любой точке бытия. Пусть хотя бы ненадолго, хотя бы на краткий миг проникнемся доверием к тому опыту, который дает нам наличие нашего сознания. Это того стоит.

Итак, что же мы в состоянии «увидеть»? Мы «видим» не только свою субъективность (развитую психическую жизнь, поток переживаний), мы чувствуем также нечто большее – возможность найти смысл в этом потоке переживаний, найти ядро значений, по сравнению с которым наша субъективность – лишь оболочка.

Мы имеем возможность знать Бога и душу и, тем самым, постичь смысл всего – вовне и внутри. Но как все это знать? Как этому всему научиться? Как выстроить это умение? Целостного богочеловеческого бытия, согласно Августину, можно достичь через осознание личного опыта жизни.

Вот как данный «метод» использует Августин в трактовке таинства Троицы:

«Кто поймет всемогущую Троицу? Я хотел бы, чтобы люди подумали над тремя свойствами в них самих. Они – все три – конечно, совсем иное, чем Троица; я только указываю, в каком направлении люди должны напрягать свою мысль, исследовать и понять, как далеки они от понимания.

Вот эти три свойства: быть, знать, хотеть. Я есмь, я знаю и я хочу; я есмь знающий и хотящий; я знаю, что я есмь и что я хочу, и я хочу быть и знать. Эти три свойства и составляют нераздельное единство – жизнь, и, однако, каждое из них нечто особое и единственное; они нераздельны и все-таки различны. Пойми это, кто может. Перед каждым стоит, конечно, он сам: пусть всмотрится в себя и увидит»
[1, 203]

●    ●    ●    ●    ●

Сознание человека, его душа являются устойчивым пунктом в постоянно меняющемся, неспокойном мире. Когда человек погрузится в познание своей души, он найдет там содержание, которое не зависит от окружающего мира. Это лишь видимость, что люди черпают свои знания из окружающего мира, в действительности они находят их в глубинах собственного духа.

Сущность теории познания Августина – априорность; творцом всех идей и понятий является Бог. Человеческое познание о вечных и неизменных идеях убеждает человека, что их источником может быть лишь абсолют – вечный и надвременный Бог.

Бог – везде целиком. В душе человека тоже, вместе с умопостигаемым, интеллигибельным миром. Душа живет вместе с этим миром, хотя и не всегда его видит: истина «во внутреннем человеке», точнее, в человеческой памяти. В памяти заключено все, но не все осознается и мыслится. Но память памятью. А заставить ее работать только припоминание как волевое сосредоточение души.

«Потеряла женщина драхму, – пишет Августин, – и разыскивала ее со светильником. Если бы она не помнила о ней, она бы не искала и не нашла ее. И откуда бы она знала, найдя ее, что это та самая драхма, если бы она ее не помнила? Так бывает всегда, когда мы мыслим: мы как будто ищем и находим что-то потерянное. Если какой-то предмет случайно исчез из вида, но не из памяти, образ его сохраняется в памяти и его ищут, пока он не появится перед глазами. Найденное узнается по его образу, живущему в нас». [1, 141]

То, что не стало предметом сосредоточенного «взора души», забыто, неосознанно, хотя и знаемо душою. Припоминание (актуальное познание) – всегда открытие того, что уже есть у души, – отнюдь не создание нового. Воспроизводство вида по образу, пошив по выкройке; прочерчивание и ретуширование зыбкого контура. Но каждый раз лично, в собственном опыте, индивидуальным, неповторимым, беспрецедентно уникальным образом. И потому всегда – именно открытие нового. Точнее – нового открытия вечного [3, 234].

Итак, Августин – наш современник. А почему нет? Что такое шестнадцать столетий по сравнению с теми вопросами, которые называют вечными? Августин нам ценен как собеседник, ведущий разговор на «жизненном пределе», в условиях «пограничных ситуаций» личного опыта. Мы глядим в собеседника как в зеркало и видим в нем себя, и чем чище это отражение, тем более отчетливо проступают в нем контуры того, что мы вправе называть нашей жизнью. Итак, прощай, Августин? Нет, здравствуй, Августин, и до новой встречи!

Текст: Сергей Борисов
Иллюстрации: wikipedia.org

Литература:

1. Августин Аврелий. Исповедь. М.: Республика, 1992.
2. История философии в кратком изложении. М.: Мысль, 1991.
3. Рабинович В.Л. Урок Августина: жизнь-текст // Августин Аврелий. Исповедь. М.: Республика, 1992.

 
 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

 
 
 
 

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram