Бизнес и Культура

Свободные диалоги. Диалог седьмой (часть 2)

 Текст  

Диалог седьмой

Культура: «все на продажу» и «башня из слоновой кости»

2 часть

Продолжаем публикацию седьмого диалога, который был написан в 2004-2005 годах, но и сегодня авторы готовы подписаться под каждым словом…

Архивная страница:
А. Глазырин и Ю. Шевелев. «Свободные диалоги»

Читайте также:
Страницы книги «Жизнь людей»: Ротный

✸    2    ✸

svobodnye-dialogi-oblozhka

А.Г. Сравнение «художественных» перфомансов Кулика с «политическими» перфомансами Лимонова правомерно только на первый взгляд. Публичные НБПэшные акции «прямого действия» при всей их театральщине не имеют отношения к Лимонову-писателю, к искусству. Их эстетическая составляющая – это эстетическая составляющая политической пропаганды. Совсем другая сфера. Можно ставить под сомнение Лимонова как политика. Невозможно сомневаться в Лимонове как в писателе (с его ставкой на победу «таланта и темперамента» над преобладающими в современной литературе «фантазией и методом»). Личность одна – функции разные. Тем более что Лимонов, отмахиваясь от стандартных обвинений в «художественности» его политического поведения, и сидя в тюрьме, продолжал активно писать и публиковаться.

Ю.Ш. Вспомним Пушкина, который писал из Михайловского: «Достаточно ли я пошумел, чтобы книги лучше продавались?» Он имел в виду свои последние дуэли. Есть и у меня личный опыт, когда я попытался стать известным и влиятельным в небольшом городке. Это не всем понравилось. Моя активность в прессе и на телевидении вызвала раздражение во властных структурах и в обществе. А презентация моей первой книги об этом городе вообще оказалась скандальной, что помешало реализовать задуманный литературный проект – представительскую книгу-альбом.

И потом выход в свет второй книги вообще имел серьезные последствия, что в конечном счете привело к разрушению бизнес-проекта, в котором я участвовал. Но какие стрессы и неподдельные ощущения я испытал! Есть что вспомнить. В памяти ведь оседают именно ощущения, события и герои забываются во времени. Впрочем, их при случае можно и придумать, а ощущение – или оно есть, или его нет. Это не придумаешь, не вообразишь.

Как стать известным в миллионном городе и в области? Публикуюсь в областной прессе, как-то продаю свою новую книгу о приватизации в России в девяностые годы. Тема актуальная, рассчитываю на внимание. При этом не занимаюсь саморекламой. Дело даже не в отсутствии финансовых средств для пиар-кампании, а просто хочется дождаться, когда читатель или, скажем, представители СМИ сами проявят интерес, поскольку я позволяю себе говорить о некоторых довольно откровенных вещах, связанных с реально действующими лицами…

Надо это делать или не надо – не знаю, но решился и двинулся по такому, наверное, опасному пути. Почему? Чувствую в себе потенциал, который хотел бы успеть реализовать в этой жизни. Ведь всё проходит: любовь, дружба, остается только труд. Как это у Достоевского в «Бесах»: «…для приобретения мнения первее всего надобен труд, собственный труд, собственный почин в деле, собственная практика!»

Наглядный пример – скульптор Виктор Митрошин. Он последовательно – год за годом, вещь за вещью – делает, делает, делает, мучается, спотыкается, общается со всякими политиками, начальниками, предпринимателями, выпрашивает деньги у бизнесменов и банкиров, делает все что угодно, но доводит до конца свои замыслы, воплощает их в произведения искусства. Для меня, может, некоторые вещи из митрошинского арсенала недопустимы: я не могу, например, так глубоко влезать в долги, как Виктор.

Необходимы конкретные шаги – вот одна книга, вот другая, третья… Так или иначе, идет развитие. Как учит Лимонов: для того чтобы политически состояться, необходимы какие-то скандалы, эксцессы, а в моем случае для того, чтобы началось движение, хотя бы в медиасреду, нужно идти на какие-то неудобные откровения. Чтобы достичь признания в России, надо жить долго. Я внимательно наблюдал, как делался митрошинский орел – памятник жертвам локальных войн. Обычный рабочий момент, когда скульптор объясняет гранитчикам: нужно делать вот так и так, и чтобы триста лет не требовался ремонт. Это не для публики. Митрошин так заряжен изначально, его работы должны стоять и храниться вечно: внутри медного орла очень прочная арматура из нержавейки.

Мои книги по большому счету сегодня никому не интересны, потому что, по крайней мере, моему кругу всё описанное хорошо известно. А не моему кругу оно и не нужно вовсе. Большинству людей неинтересны, например, конфликты и столкновения в коридорах власти? А те, кому это важно, всё знают и без меня.

Вопрос: зачем мне упираться? Вот я и не упираюсь, не пиарюсь, не надо сейчас о себе трещать, но публиковаться надо: пусть оно лежит до поры. Например, историк Игорь Нарский, собирая материал для книги «Жизнь в катастрофе. 1917-1922 гг.», по собственному признанию, пользовался довольно скромными, ненадежными источниками, поскольку сохранилось немного текстов, описывающих конкретную повседневную жизнь россиян в те лихие годы. А нет текста – и нечего в принципе передать потомкам. Кто опишет сегодняшний день, кто будет фиксировать текущие вещи? Я не хочу, как герой Юрия Полякова в «Козленке в молоке», сидеть и ждать чего-то «главненького» в жизни, чтобы уж тогда и написать свой «роман века»…

Подписывайтесь на обновления сайта «Бизнес и культура» в соцсетях!

new-ikonka-facebook-44x44.png
new-ikonka-twitter-44x44.png
new-ikonka-youtube-44x44.png
new-ikonka-instagram-44x44.png
new-ikonka-google-plus-44x44.png
new-ikonka-vk-44x44.png

✸    3    ✸

А.Г. Короче, мы имеем: а) рыночный эрзац и б) «художественные» провокации плюс грантоедство (в качестве оборотной стороны того же эрзаца). Оксана Робски и Дмитрий Александрович Пригов. Уравнивает обе стороны этой медали, обе плоскости, ограниченные окружностью, единый радиус – проектность. И деляги-ширпотребщики, и авангардисты-перфомансисты рассматривают каждое свое начинание как проект прежде всего. Разумеется, коммерческий. Нечто, обладающее расчетными характеристиками, для обеспечения которых привлечены определенные технические средства. Если пошлость, то жанрово уместная; если оскорбление, то рассчитанное; если похабщина, то срежиссированная. И там, и сям – всё не всерьез, не по-взаправдашнему, не кровью сердца куплено, зато продано «за реальные бабки».

Головорожденность, неорганичность этих «культурных феноменов», наверное, объясняет их тускловатый успех на Западе. А кроме того – историческая вторичность: наши «творюги» наконец-то пристроились к международному арт-рынку и книжному рынку, каковые рынки никакими проектами не удивишь.

(У нас-то был как бы заповедник, огражденный от остального мира железной стеной, мы практически были лишены возможности непосредственно наблюдать те художественные явления, которые последовательно развивались на Западе последние 50-60 лет. Это последовательное развитие выглядело в том числе и так – выдвигается на первый план личность художника, а его произведения отодвигаются на второй план.)

Впрочем, отдельные успехи отрицать невозможно: Виктор Ерофеев раскрутился за границей так, как на родине ему, видимо, уже никогда не раскрутиться; Геннадий Айги так широко известен в узких западных кругах, как, должно быть, ни за что не станет известен даже среди соответствующего заинтересованного отечественного «контингента».

Ю.Ш. Ерофеев и в России «крутится» на полную катушку. Иметь еженедельную телепрограмму «Апокриф» на общенациональном канале дорогого стоит. Только уж совсем ленивый новый русский не знает писателя Ерофеева. Правда, мало кто его читает, хотя многие слышали, например, про «Русскую красавицу», где открытым текстом прозвучали матерные выражения, что в свое время было новаторством в отечественном книгоиздании.

Меня лично Ерофеев потряс своим рассказом «Попугайчик» в конце восьмидесятых. Но вот с тех пор писатель Ерофеев в моих глазах не подрос. Вижу и слышу я его довольно часто, но почему-то не читаю, хотя он, кажется, что-то пишет, издает и переиздает. А все равно его имя в первую очередь ассоциируется с альманахом «Метрополь», который в 1979 году выпустила группа дерзких авторов. И у Ерофеева, и у многих его коллег что-то когда-то было, а вот то, что делается ими сейчас, как-то не «пробивает».

А.Г. В чем особенность культурной ситуации девяностых годов? Россия пережила целую эпоху – 70 лет (или, по крайней мере, 60, если исключить двадцатые годы с их относительным издательским плюрализмом), когда фактически единственным работодателем писателей и людей искусства было государство. Все деятели культуры входили в созданные государством союзы. Государство готовило кадры, оценивало их профпригодность и годность производимой ими продукции, давало работать и жить или обрекало на молчание и гибель. Государство осуществляло тотальный контроль и тотальную опеку. Эта система имела плюсы, о которых сейчас говорить считается неприличным, и очевидные, чудовищные минусы, ликвидация коих не принесла ожидаемых плодов.

Вся эта система в одночасье исчезла. На смену ей пришел рынок. Есть сфера «чего изволите» – сфера удовлетворения сложившихся вкусов массы потребителей, какими бы эти вкусы ни были в данное время. (С годами работники этой сферы научились зондировать возможное изменение этих вкусов, предугадывать их и даже отчасти формировать, работая на опережение.)

И есть вторая сфера, о которой мы уже говорили, где происходят по определению не востребованные массой потребителей «инновации и провокации». В результате возникла система, зеркальная по отношению к советской. Зайдите в любой челябинский книжный магазин – вы найдете целые полки, уставленные поэтическими сборниками Ларисы Рубальской или Игоря Губермана, в то время как Вадиму Перельмутеру так до сих пор и не удалось опубликовать давно им подготовленный том наследия Марка Тарловского, а гениальный Анатолий Гелескул, чьи переводы создали совершенно особый лирический мир в русской поэзии последних сорока лет, выпустил свой единственный авторский сборник 12 лет назад.

Но, если продолжить «плоское» сравнение, – у медали или монеты есть еще ребро, буртик, который разделяет две стороны, два круга. Искусство большого стиля должно удерживать равновесие, всегда рискуя сорваться, упасть в ту или другую сторону. Большое искусство никогда целиком не рассматривает себя как некий проект, тем более коммерческий. А с другой стороны, оно не должно замыкаться в себе, не должно уединяться в своей келье, оно должно быть обращено к аудитории, должно содержать в себе «жизненное», реальное сообщение, должно стремиться быть понятым, не поступаясь сложностью и полнотой сообщения.

Искусство большого стиля само внушает желание понять, внушает мысль, что оно стоит тех усилий, которые необходимо затратить, чтобы приблизиться к его смыслу. Пастернак – автор «Детства Люверс» и «Охранной грамоты», сложный, изысканный, не поступающийся ради «доступности» ни одним оттенком мысли или ощущения, – повторял: «У большой литературы – большой читатель» – и написал «Доктора Живаго», прибегнув к условным ходам сюжетной беллетристики ХIX века не просто ради вящей развлекательности, но найдя возможность осуществить художественную идею в сюжетных коллизиях.

Пастернак еще сказал как-то, что «присутствие искусства на страницах «Преступления и наказания» потрясает больше, чем преступление Раскольникова». Эти слова можно расценивать как вариацию на достаточно банальную тему: дескать, искусство – это такая сила («красота – это страшная сила»), которая может производить в человеческой душе перевороты, сильнейшие самых драматических житейских переживаний и т.д.

Но ведь Пастернак здесь окольно говорит еще и о другом – о том, что на страницах романа искусство лишь «присутствует» – не менее, но и не более того. Выходит, что роман (произведение искусства) искусством как таковым не исчерпывается, хотя без искусства и не существует. Что бы ни говорил Набоков, но произведения искусства – это не просто очаровательные игрушки, устроенные с восхитительной сложностью (в том числе, разумеется, и произведения набоковского искусства).

Произведение «большого стиля» впускает в себя всю человеческую жизнь – физиологию и психологию, экономику и историю, политику и религию etc. Если позволить себе наглое, дилетантски-примитивное сравнение – весь названный «жизненный материал» – это числитель. Эстетический критерий (свой у каждого художника) – знаменатель. А частное – та самая «правда», которую, по словам Хемингуэя, писатель должен «понять и передать читателю так, чтобы она вошла в его (читателя) сознание частью его собственного опыта». Разумеется, опыта экзистенциального, не сводимого к понятию «эстетического опыта».

Если числитель беден, бледен, вторичен, условен, то «избыточный» знаменатель поневоле даст жалкое частное. Позволю себе сослаться еще на Брехта, который говорил, что художник, который интересуется только формой, – очень небольшой художник. Правда, Брехт еще добавлял, что тот, кто не интересуется формой вообще, – совсем не художник. Ноль в знаменателе оставляет числитель чудовищной косной грудой «утилитарного» материала, неспособного преобразиться в «дыхание истины», в озноб узнавания, в мурашки по коже.

Ю.Ш. Вспоминаю свой любимый фильм «У озера» Сергея Герасимова. Первый парень на деревне оказался нечаянно в библиотеке – единственном культурном центре этого местечка на берегу Байкала. И вот девушка-библиотекарь (героиня Натальи Белохвостиковой, ее первая роль) читает своим гостям поэму Александра Блока «Скифы». Закончила – гробовая тишина… И вдруг голос этого красавца рубахи-парня: почему иной раз читаешь, вроде всё понятно, а мороз по коже не идет, а бывает наоборот – ничего непонятно, а мороз по коже? – И как же Блок, как мороз-то? – спрашивает героиня. – Мороз-то, мороз, но как мы погнали… немца, аж до самого Берлина…

Текст: Александр Глазырин и Юрий Шевелев
«Свободные диалоги»
Издательство «Диалог-холдинг», 2006

Архивная страница:
А. Глазырин и Ю. Шевелев. «Свободные диалоги»

 

Читайте также
Проект «Книжная лавка»
и архивы спецпроектов:
Проект «Начало Конца»
Проект «Медная история»
«Социум и власть»

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram