Бизнес и Культура

Свободные диалоги. Диалог седьмой (часть 3)

 Текст  

Диалог седьмой

Культура: «все на продажу» и «башня из слоновой кости»

3 часть

Завершаем публикацию седьмого диалога, который был написан в 2004-2005 годах, но и сегодня авторы готовы подписаться под каждым словом…

Архивная страница:
А. Глазырин и Ю. Шевелев. «Свободные диалоги»

Читайте также:
Страницы книги «Жизнь людей»: Ротный

✸    4    ✸

svobodnye-dialogi-oblozhka

А.Г. Сушеный, гербаризованный материал, препарированный с помощью набора клишированных методик, дает результат, обескураживающе не соответствующий лихому замаху. Вот, по-моему, в чем горе Вик. Ерофеева и Вл. Сорокина, лидеров нашего постмодерна: люди эти, что бы ни говорили их многочисленные недоброжелатели, небесталанные, только весь их пар уходит в свисток. Что может быть чудовищней, чем пародия, более монументальная, чем ее объект? В этом и причина, мне кажется, творческой редукции гениально одаренного Саши Соколова – от живого трепета «Школы для дураков» к мертвенной конструктивности «Палисандрии» и дальнейшему молчанию.

Слабость, малость, непроявленность современного искусства большого стиля, немногочисленность попыток «заместить» его перманентно вакантную позицию (между ширпотребом Большого Рынка и Целевым Маркетингом экспериментаторов- провокаторов – в расчете на спецаудиторию: университетскую, артмедийную и, конечно же, богатенькую снобистскую) – прямая производная от слабости, размытости, непроявленности «ценностной базы», которая одна только в состоянии сформировать «полновесный» числитель.

Узость позиции, зашоренность взгляда, релятивистская неуверенность в разной степени ограничивают возможности талантливых людей, «больших имен» отечественного мейнстрима – Маканина, Улицкой, Татьяны Толстой. При этом я вовсе не хочу сказать, что существует некий единственный метод, выход за рамки которого может поставить крест на претензиях взлететь к «большому стилю». Кажется, наиболее яркие новейшие попытки такого рода делаются с постмодернистского трамплина: Пелевин, Михаил Шишкин и, разумеется, Дмитрий Быков. Ничего нет отрадней в новой отечественной словесности, чем Быков с его столь яркой, мощной самореализацией во всех сферах и жанрах, с его столь самоочевидной одаренностью, фонтанирующим темпераментом.

Да, журнализм не только помогает выплеснуться его нетерпеливости, но и вредит неизбежной сиюминутностью и групповой ангажированностью; да, Быков бывает торопливым в суждениях; да, он может чрезмерно увлекаться самодельными теориями и перебарщивать с публицистическим пафосом. Да, он страшно задирист, безапелляционен и лезет в драку иногда без нужды, а потому многими ненавидим. Но как можно отрицать его живой, мощный, буквально бурлящий талант, его мыслительную честность, его интеллектуальную свободу, его порядочность, наконец?

Как умные, образованные и тоже небездарные люди могут публично отзываться о нем, как о «ничтожном и жалком кривляке»? Я возлагаю, как читатель, большие надежды на Дмитрия Быкова. Я наслаждаюсь его эссеистикой; я думаю, что по крайней мере его «Орфография» навсегда останется в числе лучших русских романов; я уверен, что многие его стихи достойны быть включенными в любую антологию – пусть самой избранной русской поэзии – будь она составлена хоть через сто лет.

Что касается Шишкина – его романы именно потому счастливое событие в нашей нынешней словесности, что их автор, обладая несравненной стилистической оснащенностью и богатейшим языковым ресурсом, не желает сводить свое искусство к решению условно-игровых задач: его феноменальная вооруженность служит нравственному одолению страшной русской жизни и страшной – общей для всех – смерти.

Ю.Ш. Что мне особенно нравится в проявлениях Быкова? Он, в отличие от всей остальной серой массы, всегда с улыбкой, всегда веселый, для него вся жизнь – прикол. При том что он – боец. Его ведь крепко «мочили», я имею в виду даже физическое насилие. В отличие, например, от известного телеведущего и автора нового Евангелия Владимира Соловьева, у которого выпирание собственного «я» становится просто неприятным. Этот трагизм, безнадега и нескончаемое: я, я, я…

Быков всегда яркий, даже внешность его говорит за себя, такая жовиальная, тело колышущееся, и он совсем его не стесняется, надевает обтягивающую майку… Это нормально, человек имеет свое мнение, свои взгляды, не скрывает их, а наоборот. Вот он такой, как есть, и ему есть что сказать. Это самое замечательное – ему есть что сказать. Он не боится производимого впечатления, маску не носит. Кстати, это интересный штрих, который отличает его от Соловьева, у которого маска чувствуется. У него есть принятый им для себя стиль поведения, есть некий стереотип, которому он должен соответствовать. А Быкову на это абсолютно наплевать, он не строит свое поведение, он самовыражается. Ну вам не нравится, как я самовыражаюсь, ну и бог с вами.

Подписывайтесь на обновления сайта «Бизнес и культура» в соцсетях!

facebook
twitter
youtube
instagram
google plus
vk

А.Г. В общем, искусство большого стиля должно быть ново, и оно должно быть традиционно. Оно может пользоваться успехом и в то же время отвечать самым высоким критериям. Оно для всех и для избранных. Каждый находит в нем нечто для себя. Любой современный большой художник обязательно работает на этой грани – например, Гарсиа Маркес, Салман Рушди, недавно ушедший Джон Фаулз…

У нас характернейший пример искусства большого стиля – это Солженицын. Можно ли рассматривать «Архипелаг ГУЛАГ», «Красное колесо» как проект? Эти вещи, глобально задуманные, создавались многие годы, архитектура их выстраивалась исторически, разрастаясь, формируясь, как живой организм, с течением времени, постепенно проявляя общий развивающийся замысел. Можно ли задуманное десятилетия назад рассматривать как коммерческий проект: начал – закончил – продал? Нельзя.

Или, например, то, что делал и продолжает делать Андрей Битов, человек другой формации и, конечно, другого масштаба. Он практически всю жизнь пишет одну книгу. Его вещи формируются как воплощение замыслов, которые сливаются, дополняются, наращиваются, засыпают и вновь пробуждаются. Можно ли говорить о том, что он делает «проект»? От единого ствола какая-то ветка отбрасывается, цветет, плодоносит, дерево растет дальше, возникают новые ветки… Это органичное, подлинное искусство. Здесь я все время говорю о литературе. Но то же самое можно сказать об изобразительном искусстве, о кино…

Даже в позднее советское время элементы искусства большого стиля прорывались время от времени – и в метрополии, и в эмиграции. Появлялись Довлатов, Лимонов, Саша Соколов, появлялась большая поэзия: Бродский, Кушнер, Чухонцев, Кублановский… А в девяностые годы происходит смешение языков и разделение сфер, но искусство большого стиля не возникает как мощный определяющий фактор, как постоянный источник «фоновой радиации». А возникает именно стремление поселиться в башне из слоновой кости, но высунуться из окон этой башни и громко кричать, привлекать к себе внимание. С другой стороны, буйно разрастается откровенно коммерческая, проектно-ширпотребная культура. Но не буду повторяться.

В то же время я никоим образом не отрицаю успешности как таковой. Фаулз и Маркес создают искусство большого стиля и имеют очевидный всемирный коммерческий успех. Культурная ситуация на Западе – прежде всего я имею в виду «экономику культуры» – представляется, конечно, гораздо более органичной и гармоничной, потому что там не было такого перелома, который у нас случился в начале девяностых.

В России, как всегда, процессы, которые в «цивилизованном мире» растянуты во времени, проходят в революционном порядке, взрывом, скомканно, а потому на порядок уродливей, отчаянней, с большими разрушениями и потерями. У них всегда существовал рынок и в рамках этого рынка определенная сфера, в которой востребованы и реализуются произведения большого стиля. Там существует давно сформировавшаяся система государственной и частной поддержки культуры, искусства, образования, науки. Разработана система грантов, стипендий, премий, разных программ, которые позволяют осуществляться каким-то инновационным проектам.

Что касается кино, существуют же на Западе не только коммерческие боевики, не только блокбастеры, не только тривиальные телесериалы, но и целый ряд проектов, в которые вкладываются большие деньги и создаются некоммерческие фильмы. Дело не в том, что существует масса разных проектов, вдруг из этой массы «вылезает» Тарантино и становится колоссально коммерчески успешным. Дело не в успешности, а в том, что происходит полноценная художественная жизнь.

Снимают же не только Спилберг или Лукас – снимают Ларс фон Триер, Дэвид Линч, Вим Вендерс, Питер Гринуэй. Положа руку на сердце, есть ли в современном российском кино что-то сопоставимое по замыслу и исполнению с «Танцующей в темноте», с «Небом над Берлином», «Книгами Просперо», с «Малхолланд-драйв»? Даже не с точки зрения мастерства, а с точки зрения высоты художественной позиции, кругозора, масштаба, задач?

Всё «новое» у нас поневоле заимствуется с Запада, потому что там процесс культурного развития – как его ни оценивай – шел постепенно: естественно. Там было и то, там было и это. И перфомансы, и хеппенинги, и боди-арт и т.д. и т.п. И культ «самовыражения», и «интерес к личности художника, а не к произведению», и торжество провокативности. И самоповторения, неизбежно вытекающие из страстного желания закрепить успех, однажды достигнутый на рынке благодаря удачно подвернувшейся «индивидуальной стратегии».

И засилье арт-теоретизирования – и в результате гибель станковой живописи под напором инсталляций и прочего шарлатанства, и гибель академической музыки, фатально сместившейся в мемориальную зону (всем известны имена крупных дирижеров, исполнителей-инструменталистов или вокалистов, но никому – имена хотя бы нескольких крупных современных композиторов). И поворот театра к «зрелищности прежде всего», поворот от рефлексии к сугубой суггестии. Теперь и нам хорошо известен подход, согласно которому драматургия вторична – первичны дивертисменты: концертность блестящих спектаклей, сметанных на живую нитку (симптоматичный успех Романа Виктюка).

Я оцениваю результаты нашей культурной деятельности в новой России скептически, потому что туфтой обернулся основной лозунг нашей «творческой интеллигенции» времен перестройки – «Вот, блин, нас сейчас освободят, тогда-то и польется несметный поток шедевров». И свобода пришла. Но не случилось ни арт-взрыва, ни серьезного прорыва в кино, ни прорыва в литературе. Того самого обилия больших вещей не возникло.

Прошло достаточно много времени, можно судить об этом. Не возникло, может быть, по той простой причине, что антисоветская фига способна представляться чем-то значительным, пока она в кармане, а будучи вытащена на свет божий, она оказывается тем, что она есть на самом деле – шиш, дуля с маком, ноль без палочки, nihil. Так же, как наше общество в целом не создало нормально действующего рынка, так и наша культура не «переварила» своей части рынка и толком ничего не создала – в лучшем случае смогла не допустить полного истребления того, что было в последние советские, перестроечные годы. Есть острова культуры – нет материка.

Ю.Ш. А может, мы чего-то не видим, не слышим, недопонимаем? «Лицом к лицу лица не увидать – большое видится на расстоянии». Да и оценивать-то всю теперешнюю культуру архисложно. Мы ведь открыли границы, мы примкнули к прогрессивному человечеству, «наше всё» теперь больше по заграницам: Хворостовский, Казарновская, Неизвестный, Полунин… Родион Щедрин вообще продал всё, что он успеет написать до конца своей жизни. Но это мы, пятидесятилетние, можем язвить и грустить по подобным поводам, а для нового поколения россиян сие естественно и не безобразно. Для них Россия и не может быть материком, а только что островом или островком мировой культуры.

✸    5    ✸

А.Г. Можно ужасаться, оглядываясь на революцию 17-го года, на эту катастрофу с ее кровью, ломкой, жестокостью, фанатизмом. Но последний всплеск великой старой культуры предшествовал Революции – и громадный творческий импульс был ее непосредственным результатом. Рождение «дивного нового мира» по-русски было ужасным, но нужно быть законченным «либеральным» недоумком, чтобы не понимать: оно было также и прекрасным.

И красота эта явилась благодаря Революции, а не в прятках от нее по углам или будучи тайно вывезенной за границу. Маяковский, Пастернак, Бабель, Шолохов, Платонов, Эйзенштейн, Мейерхольд, Малевич, Филонов – художники Революции, а не Контрреволюции, пусть Революция же многих из них и погубила.

Разрекламированная «Как закалялась сталь» – за, запретная «Мастер и Маргарита» – против. Но нужно очень постараться, чтобы не увидеть: обе эти великие книги – разные изводы одного и того же Советского начала с его творческим Добром и (о ужас!) творческим Злом. Потому что изначально с Революцией связаны ценности, связана великая мечта-утопия, связано представление об истине, которая освобождает. Потому что культура знает об Инквизиции, но от Христа не отказывается.

Можно восхищаться переломом девяносто первого года, который «вернул нас в лоно мировой цивилизации», «подарил свободу миллионам», «избавил от вековой оккупации угнетенные народы российских колоний» (Юлия Тимошенко в заграничной прессе между делом уже и Украину причисляет к жертвам российской оккупации).

Но цинический релятивизм насквозь пропитывал гнилостную, мертвенную атмосферу позднесоветского культурного болота накануне Контрреволюции – и мертвые «рыночные» культурные симуляции последовали за ней. Потому что даже самым несусветным идеалистам уже давно вдомек, что Права, ради которых делалась Контрреволюция, и главное среди них – Вечное Право Владеть Однажды Украденным – не имеют цены, то есть являются не ценностями, а фикциями, и никак не связаны ни с истиной, ни со свободой. Потому что тоталитарная шигалёвщина голодных зомби и демократическая шигалёвщина сытого скота – родные сестры.

Ю.Ш. С Революцией связано крушение множества судеб и талантов. Ведь очень немногим эмигрантам удалось найти себя в большом искусстве. Набоков, Бунин, Шаляпин, Рахманинов… (впрочем, трое последних нашли себя в искусстве еще до революции). Многие оставшиеся в России были убиты или сосланы в лагеря, практически всем заткнули рты для свободной речи. В конце концов тот «громадный творческий импульс» был именно импульсом, то есть волной, всплеском, и к началу «большого террора» последние мерцания его уже угасали.

Поколения сталинских художников, пришедшие позже «великого перелома» рубежа двадцатых-тридцатых годов уже нечего подобного не дали. Справедливости ради отмечу, что и те, кто действительно состоялся за границей, выстраиваются в довольно скромный ряд. Что касается литературы, самые крупные имена здесь (после Набокова) – Алданов, Осоргин, Георгий Иванов, Адамович, Берберова, Поплавский (да и из них четверо первых всерьез начинали еще в России).

Все наши бедствия и объясняются переломами – Революциями и Контрреволюциями. Победители тут же берутся переписывать Историю на свой лад, подгонять культуру под собственные прихоти. Новый учебник украинской истории уже конкретно говорит о России как о недружественном соседе, который веками притеснял украинцев, душил развитие самобытной культуры, языка, отрицал традиции.

Переписывая Историю, «оранжевая демократическая шигалёвщина» уверенно играет на низменных струнах «шигалёвщины голодных зомби» – отбирает Однажды Украденное («Криворожсталь», Никопольский ферросплавный завод и пр.) и передает под радостное голошение «народа» в руки собственных собственников. А и чего теперь нам возмущаться, переживать о потерянном, утраченном? Все мы – братья и сестры! Но вот то ли во Иисусе Христе, то ли в Иосифе Грозном? Впрочем, и то и другое родилось и воспето у гроба…

Текст: Александр Глазырин и Юрий Шевелев
«Свободные диалоги»
Издательство «Диалог-холдинг», 2006

Архивная страница:
А. Глазырин и Ю. Шевелев. «Свободные диалоги»

Читайте также
Проект «Книжная лавка»
и архивы спецпроектов:
Проект «Начало Конца»
Проект «Медная история»
«Социум и власть»

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram