Бизнес и Культура

Свободные диалоги. Предисловие и часть первого диалога

РАСПЕЧАТАТЬ СТАТЬЮ...
svobodnye-dialogi-oblozhka

Ровно десять лет назад, в марте 2006 года, в издательстве «Диалог-холдинг» вышла в свет книга Александра Глазырина и Юрия Шевелева «Свободные диалоги».

Она представляет собою разговор двух товарищей, окончивших в конце 1970-х (с разницей в год) один и тот же факультет одного и того же вуза (ДПА, ЧПИ), живших и работавших в разных местах и встретившихся в родном городе двадцать лет спустя – в конце девяностых годов прошлого столетия.

В силу своей склонности к «вчерашним текстам» редакция бк надеется на систематическую публикацию отдельных фрагментов книги, еще не утративших своей актуальности…

Кроме плетенья словес, ничего не умея толком (поскольку другие занятья, в общем, х…), – по отчим просторам я рыскаю серым волком до сей поры, и ноги кормят меня. То там отмечусь, то тут чернилами брызну. Сумма устала от перемены мест. Я видел больше, чем надо, чтобы любить Отчизну, но все не дождусь, когда она мне совсем надоест. Вдобавок я слишком выдержан, чтобы спиться, и слишком упрям, чтоб прибиться к вере отцов. Все это делает из меня идеального летописца, которого Родина выгонит к черту в конце концов.

Дмитрий Быков. Эвакуатор

Предисловие

«…Это были странные и смешные в наше время люди. Почти все они были в белых пикейных жилетах…

– Читали про конференцию по разоружению? – обращался один пикейный жилет к другому пикейному жилету. – Выступление графа Бернсторфа.

– Бернсторф – это голова! – отвечал спрошенный жилет таким тоном, будто убедился в том на основе долголетнего знакомства с графом. – А вы читали, какую речь произнес Сноуден на собрании избирателей в Бирмингаме, этой цитадели консерваторов?

– Ну, о чем говорить… Сноуден – это голова! Слушайте, Валидиас, – обращался он к третьему старику в панаме. – Что вы скажете насчет Сноудена?

– Я скажу вам откровенно, – отвечала панама. – Сноудену пальца в рот не клади. Я лично свой палец не положил бы…»

Этой цитатой из Ильфа и Петрова в первых же строках сего повествования я уведомляю читателя, что мы с моим соавтором относимся к самим себе и нашим диалогам вполне снисходительно, без претензий на какую-то вескость и значимость. Нам милее сиюминутная оценка событий, незначительная подробность, вольная интонация, дилетантская безответственность.

Да и кто в теперешние времена способен авторитетно изъясняться о политике, экономике, государственном устройстве, общественных настроениях, идеях и прочем? Разве что Владимир Вольфович, самый буйный из нас, обывателей.

В рот этому либералу я лично свой палец не положил бы – откусит, как Тайсон Холифилду откусил ухо. Кстати, о политиках: я тут намедни наткнулся на предвыборную платформу местных «единороссов» – какой выдающийся бред!

Между прочим, книга эта не такая уж безобидная. Но терять нам нечего, от нас никто и ничто не зависит, а потому чтение сие никому не повредит. Ну, может, взгрустнет какой-никакой обыватель от беспросветности бытия или вдруг некий мэр заштатного городка уловит нелицеприятность в свой адрес, но, думаю, скоро успокоится. Кто сейчас вообще книги-то читает? Подавляющее меньшинство. то самое, которые на выборы не ходит, а голос свой оставляет при себе. Или, на худой конец, подает его в обществе «пикейных жилетов», для которых, собственно, и написана эта книженция.

Ю.Ш.

Кажется, эта книжка нуждается в оправдании.

В самом деле: два человека берутся судить и рядить обо всем на свете – да бог бы с ними, судили бы и рядили у себя на кухне, устно. Они же записывают свои разговоры и норовят тиснуть их в печать. При этом оба – совершеннейшие дилетанты: о философии они судят с точки зрения житейского здравого смысла, об истории – с позиции одиночек, претерпевающих ход событий, будучи не в силах на него повлиять, о литературе – просто как читатели. И если один из собеседников все-таки может быть аттестован как человек света и общественный деятель, то второй (пишущий эти строки) – во всех смыслах частное лицо и по всем статьям подходит под определение (обидное или нейтральное): обыватель.

Удивительное соответствие: два флоберовских «старичка» Бувар и Пекюше не так уж сильно отличались от нас по своему общественному положению, а кроме того, были почти ровесниками мне и моему визави, когда они предприняли свой собственный «фаустианский» опыт – тоже принялись встречаться, погружаться в глубины духа, все на свете изучать, обсуждать и даже поверять практикой. Шипы практики оказались острыми, а хлеб знания – черствым и пресным. Само собой, два дилетанта должны были в итоге приплыть в спасительную тихую заводь «переписыванья» – плоского компиляторства и коллекционирования несочетаемых мыслей и фактов. Может быть, причина их поражения – даже не в слабости интеллектуальной, а в недостатке графоманского позыва. К сожалению, флоберовские собеседники не оставили «мемуаров изысканиях. А вот мы, русские «старички», посчитали запись своих бесед, их словесное оформление, вещью едва ли не столь же существенной, как и предмет обсуждения, о чем бы ни шла речь.

А разговоры наши – о времени, в которое мы живем.

Картина времени может быть различной. Все зависит от ракурса.

Там, где Хейзинга видит прежде всего «пышное эпохи увяданье», «багрец и золото» осени Средневековья, другие усматривают нарастающий прилив Возрождения, черты нового торжествующего миропорядка.

Когда Шпенглер философствует о закате западной культуры, ее окостенении и перерождении в «цивилизацию» (где творческое «дерзание» уступает место прагматической «работе»), другие утверждают, что именно рубеж XIX-XX веков с его бурным извержением научных открытий и технических изобретений делает нелепой всякую мысль об упадке и знаменует прорыв человечества к власти над миром.

Мы живем на разломе истории своей страны в пропасти эпохи. Иногда ощущаешь себя муравьем на горном склоне после осыпи: кругом торчащие корни, какие-то глыбы, оседающая пыль – чувствуешь, что уцелел, но привычного горизонта нет – он страшно сузился, стал дик и уродлив. Хочется закрыть глаза, а закроешь – хаосу внешнему отзовется внутренний разлад.

Но когда один из нас видит вокруг только бурное кишение пожирателей падали, другой в той же активности находит признаки восстановления жизненных функций впавшей в летаргию страны.

Может быть, весь смысл нашей книжки, вся ее скромная ценность определяются принадлежность – хотя бы косвенной – этих разговоров к словесности. А задача словесности одна: преодоление хаоса средствами стиля. Не идеями, не теориями – или, точнее, не только и не столько ими, а самим присвоением материалу словесной формы. Слогом. Выстраиванием. Закреплением на бумаге. С большой буквы начинаем, точкой заканчиваем. Каждое предложение, как нас учили в школе, содержит законченную мысль. Это, конечно, иллюзия. Но благая, что известно каждому графоману.

Разговариваем, общаемся, обсуждаем, высказываемся. Структурируем речь, записываем, смотрим со стороны, отстраняемся, избавляемся. То, что мельтешило внутри, отчуждается, становится значком, символом, своего рода вещью. Попробуй изложить свои взгляды на любой предмет внятно и связно – и любая душевная мелочь, любой умственный репей, сумятица, несуразица найдут свое место и станут в строй – в текст. Как самые невероятные приключения Орландо и Ринальдо с успокоительной гармоничностью разворачиваются в безграничном раскате итальянских октав. (Сравнения, столь высокопарные, всегда действуют тоже очень успокоительно.)

Дело не в глубине мысли или в масштабе опыта, а в соответствии между мыслью, какой бы она ни была, и тем, как она высказана.

Жизнь может быть самой заурядной, круг общения – любым. Мы – каждый из нас – все из них извлекаем: здравый смысл, жизненный опыт. Разумеется, должен быть еще и большой фон – другого порядка: общение с ценностями культуры, чтение прежде всего.

И не надо бояться банальностей вообще. Банальность, высказанная ходульно, широковещательно, с пафосом, – ужасна, потому что смысл сказанного убит чудовищно несоразмерным тоном. А вот банальность, сказанная к месту, приличными случаю словами, «с поворотом», с обострением, – да это же афоризм. Любое «бон мо» – это банальность, доведенная до заострения, до логического конца (или вывернутая наизнанку, т.е. парадокс). На уместных и соразмерных банальностях вся наша жизнь держится. Опять-таки все дело в добросовестности, в ракурсе, в том, как подана мысль. Вспомните о бесчисленных и бессмысленных пошлостях, изрекаемых «большими» людьми в прессе, на ТВ и по радио.

В конце концов, предмет словесности – человек – тысячи лет все тот же, а ракурсы, тон, манера, средства все обновляются. Язык неустанно и не притупляясь излагает, описывает, формулирует.

Наука описывает хаос, анализируя, абстрагируясь от частностей, выявляя общие закономерности. Человеку не легче – личный хаос все тот же. Путь словесности окольней, но в итоге короче: ее цель – не слепок, а пересоздание. Ключ – как уже сказано – стиль.

Впрочем, все это тоже банальности, но отсюда ясен смысл наших диалогов: аутотерапия. А всякая «рассказанная» аутотерапия – становится терапией, направленной вовне. Была бы рассказана удачно. Об этом, конечно, судить читателю.

Хотя удовлетворение читателю обеспечено в любом случае.

Тут возможны три варианта.

Первый. Господи, какую ахинею они несу, насколько я, читатель, умней и осведомленней. Здесь раздражение смешано у читателя с сознанием собственного превосходства и несравненной личной значительности, что, безусловно, сказывается на читательской самочувствии самым благотворным образом.

Второй. Они говорят то же, что думаю и я, только не имел случая высказать эти мысли в столь законченном виде и публично. Здесь читателю будет приятно найти в собеседниках – или в одном из них – своего единомышленника; возникнет чувство общности, преодоления внутреннего одиночества.

Третий (смиренно понимаю, что самый маловероятный, но вдруг все же…). Это ново, это неожиданно, я об этом не задумывался, это интересный поворот мысли, пусть это провокация, но тут есть о чем подумать. Ценность этого варианты очевидна, тут и рассусоливать нечего.

Избранный нами жанр – весьма почтенный. Тут подвизались Платон, Цицерон, Эразм, епископ Беркли и безбожник Дидро, Вяч. Иванов и Гершензоном и Соломон Волков с Бродским. Да и мэр города Бордо Мишель Монтень, неустанно разговаривавший сам с собой. На фоне таких литературных пейзажей с видами гор и моря не грех побыть и стаффажными фигурками.

А.Г.

Читайте первый диалог читать первый диалог

 

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.