Бизнес и Культура

Вешки на дороге Елены Щетинкиной (ч. 2)

РАСПЕЧАТАТЬ СТАТЬЮ...

ПРОДОЛЖЕНИЕ
См. НАЧАЛО Вешки на дороге Елены Щетинкиной (часть 1)
См. ОКОНЧАНИЕ Вешки на дороге Елены Щетинкиной (часть 3)

Тропой пионов (2000), акв, бел.

Тропой пионов (2000), акв, бел.

 

✸    1984   ✸

Моя первая выставка в челябинском Союзе художников случилась в феврале 1984-го. И была у меня там одна картинка, на которой изображена лежащая собачка, которая как бы осмысливала свою незадавшуюся судьбу, – а две другие собачки на заднем плане уже побежали в кусты заниматься любовью. И куратор выставки – эдакая глубоко партийная госпожа Орлова, увидев ее, буквально озверела: «Срочно снять эту пошлятину – ты с ума сошла? Загремишь в тартарары!..» А мне сюжет с собачками казался совершенно невинным.

И дальше эта строгая дама прошлась по моей выставке и сняла буквально все женские обнаженки, с чем тогда вообще было шибко строго. Но зато мужскую обнаженную натуру она не тронула, чему я была очень рада. И после ее нашествия все работы, снятые по ее приказу, мы перенесли в отдельную комнатку искусствоведов, в которую потом приглашали только избранных гостей…

А еще нам категорически запретили делать банкет: «Ни в коем случае! Никаких банкетов! Распоряжение особое!» Но Союз художников тогда еще помогал делать выставки – нам выделили немного денег, и мы втихаря купили «горючего», закуски и организовали маленький банкет. Однако кто-то таки «капнул», доложил начальству про нашу затею. И вот мы мирно сидим за столом, поднимаем бокалы… Я-то вообще не челябинская и впервые в гости со своей выставкой. Вдруг звонок в дверь – и на пороге наряд милиции: «Что тут за безобразие? Поступила информация, что здесь банкет. Вы не понимаете, что стране не до веселья? Нас постигло большое горе – умер выдающийся член Коммунистической партии Советского Союза, ее генеральный секретарь Юрий Владимирович Андропов. Как вы можете допустить такое кощунство?!..»

И еще драма была в том, что на родном заводе мне постоянно ставили в укор, что я участвую в выставках. На каждом совещании ведущих специалистов главный технолог завода всегда старалась упрекнуть: «Товарищ Щетинкина, а что вы такого хорошего сделали для завода?» Ну и остальные в таком же духе отчитывали. Я даже как-то привыкла к этому. Однажды на утренней двухчасовой (!) оперативке я долго размышляла о том, сколько бы успела нарисовать за это время, и незаметно заснула. Ну и директор мне, конечно, попенял: «Товарищ Щетинкина, вам что, совсем не интересно наше производство?» – «Мне оно интересно, но если вы два часа обсуждаете, какую гайку куда вкрутить, то мне это просто не нужно!» Поэтому, естественно, в коллективе меня считали строптивой.

Еще до моего прихода на заводе выпускали один чайный бокал – обыкновенный большой бокал с ручкой. И вот в силу своего несносного, скверного характера наш главный технолог накатала на меня кляузу в министерство, откуда к нам приезжали комиссии проверять качество продукции. А меня она обвинила в том, что у бокала, мол, ручка плывет… Ну, тут уж я не удержалась и прямо при рабочих в глаза ей заявила: «Вы как технолог – просто дуб стоеросовый и не соображаете, что это чисто технологический вопрос. Вы посмотрите-ка лучше жежельку (масса, которую приставляют к бокалу), ее конструкция появилась еще до меня! А почему она сейчас поползла? Потому что жежельку сделали неправильно – это чисто технологическая погрешность!»

Главный технолог мне этого так никогда и не простила. Мы с нею враждовали вплоть до моего ухода. Кстати, однажды к нам на завод прибыла телевизионная группа и стала снимать сюжет прямо у меня в кабинете. Тут уж технолог не смогла себя сдержать и во всеуслышание заявила: «Елена Александровна, ну что это такое, позвольте вас спросить. Мы все работаем-работаем, трудимся, не покладая рук, даем стране фарфор, а вот снимают почему-то именно вас!» На что я ей парировала, дескать, вы сами спросите у журналистов, почему я им интереснее, чем вы? Так что на заводе мне постоянно приходилось обороняться…
 
 

✸    1985   ✸

После смерти очередного престарелого генсека – Константина Устиновича Черненко – пришел относительно молодой Михаил Сергеевич Горбачев… Поначалу показалось, будто бы что-то новенькое, – те же все были больными стариками, а этот вроде живой, подвижный, говорливый. Но по тому моему восприятию не могу прямо сказать, что так уж «ах-ах!», но все-таки было какое-то впечатление, что-то в нем импонировало, но особого умиления не было. Да, поначалу он говорил хорошо, складно… Поначалу. Хотя, честно говоря, я в него и не всматривалась пристально. И о том, что он «меченый», тоже не задумывалась. Мне надо было на заводе решать вопросы…

Слишком много я тогда имела по морде на заводе, столько нервов тратила! Ведь почти десять лет я была главным художником, а эта должность все-таки страшно административная: сплошные заседания, совещания день-деньской без конца и края. Мне пора было уже сдать назад и уйти из главных, но я понимала: только уйду – в меня все вилы воткнут, какие только можно. И самое главное – не дадут творчески работать. Вот что меня держало. Но к концу девятого года в должности я поняла, что работаю в стол – всё в стол, что эту заводскую махину я не разверну.

И тут кстати возник серьезный конфликт с последним директором завода. Он как-то надумал оформить кучу чайников в подарок кому-то из начальства. «Елена Александровна, прошу это сделать…» – «Хорошо, давайте вашу заявочку с подписью и датой – и всё будет исполнено, хотя художественная лаборатория выполняет образцы для производства, а не подарки какие-то…»

Этот мой ответ сильно раздосадовал директора, и он заорал на меня во весь голос: «Да вы, да вы, как вы сметете? Вы у меня вылетите с завода по 33-й статье!» Но я заорала еще громче: «А вы свалитесь со своего кресла еще раньше, чем я по 33-й статье!» Кстати, статья 33 касалась наказания за прогулы, и директор решил мне в отместку зацепиться за «творческие дни», которые я выбила для художественного отдела. Поэтому в эти самые творческие дни я либо работала дома, либо ездила на выставки. А директор всё разорялся: «Где у нас главный художник, почему ее вечно нет на месте?» Причем он это орал по громкоговорителю на весь завод.

Между прочим, завод у нас был довольно большой, вполне приличный: численность работников – больше двух тысяч. И под Свердловском построили завод примерно по такому же образцу, как Южноуральский, только заточенный под выпуск тарелок. А мне тогда очень хотелось, чтобы у нашего завода было свое лицо, свой знак. Я с такой задумкой туда и приехала – но, в конце концов, поняла, что с этой махиной мне не совладать.

Вот, к примеру, придумаю я сложный рисунок, а наша машина не сможет его отштамповать, она была способна только на простейшие оттиски. Поэтому на всех фарфоровых заводах в стране шлепали одинаковые чайники. Но ведь и Москва тоже гнобила творческое начало. Я почти десять лет ездила в столицу на худсовет, – и, как только осмеливалась показать там хоть одну свою работу, тут же возникало гробовое молчание…

И на заводе за мной следили, как за какой-то вредительницей, даже шпионов подсылали: что я делаю в рабочее время, не занимаюсь ли творческими работами? Вот такая обстановочка была – уж извините… Как при мадридском дворе – кругом «одни шпиёны». Уже потом, спустя годы, меня нередко спрашивали журналисты: «Елена Александровна, а что значит завод в вашей творческой судьбе художника?» И я им честно признавалась: «Конечно, завод стал для меня своеобразной школой жизни, и в то же время это фактически был приговор – десять лет без права переписки и с конфискацией имущества».

На заводе мне катастрофически не хватало зарплаты, я хронически не могла свести концы с концами. И нередко думала: «Ну почему я не могу ничего заработать, почему я так плохо живу, хотя вот предыдущий главный художник в свое время даже в кругосветное путешествие съездил…» А я, как правило, часть своей зарплаты отдавала модельщику. Более того, я часто вообще в долгу оставалась…

 

 

✸    1987   ✸

Наконец я решилась оставить завод и перебраться в Челябинск. Мы с мужем обменяли две наши однокомнатные квартиры в Южноуральске на одну квартирку в Ленинском районе Челябинска. Правда, первые три года я еще постоянно наведывалась в Южноуральск, но потом поняла, что мне просто не хватает времени для нормальной осмысленной работы – и лучше совсем оборвать эту пуповину с заводом и начать работать самостоятельно.

Обращаюсь в челябинский Союз художников и быстро понимаю, что я никому не нужна и что мои способности и возможности абсолютно не востребованы. На том же заводе от меня хоть что-то требовали за зарплату в 175 рублей, а тут ровным счетом никто никому не нужен – делай что хочешь, никто тебе ничем не обязан. И все художники – свободны!

Наверное, для очень многих художников эта самая горбачевская «перестройка» оказалась серьезным испытанием. Все-таки в одночасье произошло переустройство буквально всей жизни с налаженной плановой системы хозяйствования на совершенно непонятное «рыночное». Однако я к этому времени уже многому научилась: во-первых, уметь терпеть, а во-вторых – смирять какие-то свои ожидания и желания. Мало ли чего я хочу? Ну «хоти» сколько хочешь.

Конечно, стало любопытным, как это наши давно сложившиеся представления о жизни вдруг оказались совсем несостоятельными. Эта самая пресловутая «гласность» и откровенные публикации в прессе как бы изменили весь окружающий мир. Но в нашей среде художников все-таки дискуссии разгорались не по поводу вдруг обнаруженных мерзких пороков тоталитаризма и прелестей «свободного западного мира», а в основном мы говорили и спорили о свободе именно в области искусства, о поиске новых художественных направлений, о своих личных стремлениях…

В советское время за художниками сильно присматривали разные «вышестоящие органы». Например, в андроповский период живописцев прямо обязывали писать портреты славных передовиков производства. И вообще – партийные и советские структуры власти внимательно следили, чтобы никакая проказа не проникла в художественное творчество, чтобы все художники или скульпторы вели себя «хорошо» и делали «правильные» работы.

Правда, пока я работала на заводе, эта самая власть нас не прессовала – просто не было повода. Вот мы приехали в министерство, показали очередной чайный сервиз – и что там можно сказать об обыкновенных чашках и тарелках? Очень уж сложно так извратиться, чтобы посчитать какой-то обыкновенный чайник «диссидентским»!

А художники-живописцы относились ко мне тоже скептически: «Ну что там плошки-поварешки – какое это может быть искусство? Всё это бытовуха…» Но они просто не понимали, что фарфор – очень серьезный вид керамики. С другой стороны, я сама была довольна таким отношением – по крайней мере, никаких идеологических подкопов ко мне не предъявишь. Правда, по поводу обнаженки немножко намекнули – и все дела. Единственное, меня часто подводила собственная несдержанность – порою я могла прямо в лицо сказать всё, что думаю. Сама себе вредила.

В 1987-1988 годах начали открываться разные мастерские, небольшие предприятия и кооперативчики, альтернативные заводам. Наш челябинский художник Тимур Дидишвили с компаньонами затеяли кооператив как филиал Южноуральского фарфорового завода. Где-то в пригороде они нашли маленький цех с печью, которая топилась углем. Дидишвили, с которым мы были знакомы по Союзу художников, предложил мне присоединиться к ним, но я отказалась и объяснила, что хорошо знаю внутреннюю обстановку на заводе и что им точно не дадут заработать. Не зря я сомневалась, поскольку на заводе была жесткая атмосфера, ко всем чужим относились крайне подозрительно. Тем более что кооперативщики рассчитывали каким-то образом зарабатывать приличные деньги.

Правда, все-таки кооперативное движение стало развиваться, раскручиваться – и уже к началу 1990-х годов появились еще несколько мелких кустарных предприятий из самих заводчан, которые пытались промышлять фарфоровыми изделиями, и что-то им даже удавалось. А я уже переехала в Челябинск и пыталась как-то «прорасти», но мне поначалу приходилось работать только дома – никакой мастерской у меня не было. А потом я таки получила комнатку в мастерских Союза художников на улице Омской. Причем моей первой комнатой была именно та, которую сейчас занимает скульптор Виктор Митрошин.

В это время комбинат художников работал на полную катушку. Частных заказов было предостаточно, и, например, керамисты день и ночь жгли свои блюда. Однако до меня заказы хоть и доходили, но немного. Конечно, я могла бы получать заказы от Союза художников, но мне никто ничего не предлагал. Как бы то ни было, я никогда у кормушки не толкалась – нет и нет заказов, ну и что ж теперь? Каким-то образом я умудрялась выживать, например, для детского сада делала какие-то блюда, вазы и т.д. Кстати, в ту пору в мастерских на Омской было оживленно: ходили всякие мэтры и маэстро… а я обычно не светилась, закрывалась и работала…

Поначалу в этом непривычном для меня свободном режиме мне надо было самой научиться планировать свое время и работу. И когда я сумела-таки внутренне перестроиться – тогда уже стало легче. Моим соседом был акварелист Валентин Львович Старков, который приходил в мастерскую с собакой, заваривал крепкий кофе и работал. К концу жизни он полностью переключился на евангельские темы.

У нас в подвале собирались художники-керамисты, которые любили посидеть и повспоминать добрые старые времена. Ах, какая была славная жизнь в советское время – заказов всегда выше крыши и водку таскали ящиками!.. Тогда «свободные художники» зарабатывали больше, чем даже на приличных заводах. Но в 1990-е наш Художественный фонд как производственное предприятие начал помаленьку чахнуть, затихать. Да, заказы и тогда случались, но уже скорее эпизодически, постоянной загрузки явно не хватало.

Следы (цикл Аркаим, 2000), бум, кар.

Следы (цикл Аркаим, 2000), бум, кар.

Иллюстрации: Елена Щетинкина
Репродукции: Анатолий Соколов

См. НАЧАЛО Вешки на дороге Елены Щетинкиной (часть 1)
См. ОКОНЧАНИЕ Вешки на дороге Елены Щетинкиной (часть 3)

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.