Бизнес и Культура

Виктор Петров: рассказ “Генеральный прокурор”

РАСПЕЧАТАТЬ СТАТЬЮ...  Текст  

Представляем один из самых пронзительных рассказов челябинского драматурга и писателя Виктора Петрова

Виктор Петров

«Ты, товарищ мой, не попомни зла…» – пьяно всхлипывал Кирилл.
«В той степи глухой схорони меня…» – слабеющим голосом тянула старуха.

* * *

Печаль Акима Петровича состояла в том, что за два года учебы в юридическом институте его сын Кирилл полностью отпочковался душой от него, и уже совсем удручало отца, что сын твёрдо решил стать ни мало ни много генеральным прокурором России. Сам Аким Петрович боялся любой власти с тех пор, как побывал в вытрезвителе.

В редкие часы отдыха, когда сын тоже находился дома, Акима Петровича тянуло к простой и сердечной беседе, однако он не знал, как к сыну подступиться. Молчание становилось для отца непосильным, тогда он раскрывал толковый словарь и находил нужное слово.

– Прочти, сынок, натуральный смысл: «Люмпен – человек, не признающий обязанностей перед обществом». За что же газета обозвала нас, работяг, «люмпенами»? Нищий я, тут и спору нет, но обязанности перед родиной признаю! Обидно, Кирюша…

Аскетичное лицо Кирилла осталось непроницаемым, лишь раздулись крылья носа. Он молча взял из рук отца газету – пометил в карточке под номером фамилии автора статьи о люмпенах и главного редактора газеты.

Кирилл тратил на газеты половину стипендии, чем забавлял наивных сокурсников. В его тайной картотеке ждали очереди на приговор в будущем сотни кандидатов: подлые политики и респектабельные воры-приватизаторы, главари мафии и продажные судьи с полковниками, телекомментаторы, демократично совращающие малолетних, и прочие вырожденцы, кои пока наслаждались свободой. Сбор информации, ее проверка и анализ отнимали у Кирилла уйму времени, к тому же он регулярно занимался каратэ. Тем не менее он единственный из сокурсников сдавал сессии только на «отлично»: он не имел права плохо знать юридическую науку, ибо под номером один в картотеке числилась фамилия виновника гибели его матери, которого Кирилл разыскивал давно и с беспощадным упорством.

Много лет назад черная «Волга» сбила его мать, в памяти потрясенного мальчика навсегда запечатлелось лицо водителя: тот затащил мать в машину и увез ее в больницу, не дожидаясь приезда ГАИ. Через год после случившегося Кирилл любопытства ради забрел в магазин «Бриллианты» и опешил: убийца мамы не был в тюрьме, а шутил с красивой продавщицей – несомненно, он, да, он – и сел в ту же самую «Волгу»! После той встречи тринадцатилетнего Кирилла на долгий срок уложили в неврологический диспансер: он лишился дара речи. В тишине больничной палаты под гнетом бредово-неотвязных мыслей о справедливости и вызрело у мальчика решение стать обвинителем взрослых – прокурором, после чего немота сразу прошла, он начал поправляться.

Карточку с фамилиями газетчиков Кирилл поместил в раздел «конъюнктурщики от прессы», таковые не подлежат уголовному наказанию, им полезно уже сейчас подыскивать себе другую работу. При любом строе конъюнктурщики опасны тем, что поют хором, и этим «от имени народа» убеждают власть в правильности пути. Принципиальному редактору газеты, готовому заплатить за свою позицию потерей должности, он, Кирилл, простит прошлые заблуждения, холую – никогда. Масштаб личности, полагал Кирилл, определяется ее готовностью сполна платить за свои убеждения и поступки – вплоть до потери куска хлеба, вплоть до тюремной решетки.

Оттого, что с его личной подачи автор статьи попал в картотеку сына, у Акима Петровича неприятно заурчало в животе.

– Ни-ни, сынок, зачем же человека сразу на карандаш? Я ить сгоряча, по глупости…

– Запомни, папа, и передай друзьям по цеху: или ахи и охи в курилке, или действие – третьего не дано. Меняет жизнь действие, и только действие. А слаба кишка дать щелкоперу пощечину, на худой конец ответить редакции коллективным письмом? Не надо обижаться, значит, действительно – люмпены.

– Так ить по-порядочному охота, свару долго ли развязать? – вздохнул Аким Петрович.

– По-порядочному можно только с порядочными – это азбука, папа. Кстати, большая часть наших милых граждан выдает за порядочность собственную трусость. Пример. Допустим, через стену живет убийца, и ты знаешь о его преступлении, но не хочешь сообщить милиции. Мол, я – человек порядочный, доносительством не занимаюсь. Так кто ты на самом деле? Извини, конечно…

Аким Петрович враз посерел лицом, стал еще ниже ростом. Он поспешил на кухню, скрывая от сына нахлынувшие чувства. Выпив на кухне валерьянки, он снова залистал толковый словарь, но прежде украдкой покосился на Кирилла: случайно ли сын привел ужасный пример или специально намекнул о матери?

– Лучше бы ты в адвокаты подался, а, Кирюша? Читай: «Первый признак ума – готовность поставить себя на место другого человека…»

Кирилл откинулся на спинку стула, спросил с искренним недоумением в голосе:

– Ты это всерьез? И как, по-твоему, научиться ставить себя на место насильника, вора? По системе Станиславского, копируя походку? Или повторять на практике их поступки?

После долгой паузы Аким Петрович тихо ответил ерничающему сыну:

– Сердце разрабатывай.

Электронный будильник пропикал мелодию, напоминая о конце занятий; Кирилл жил по графику со строгостью до минуты. Он переоделся, забинтовал ладони и бешено замолотил кулаками по кожаной груше. От стиснутых зубов на изможденном лице выперли скулы, глаза красные: Кирилл позволял себе спать не более пяти часов в сутки.

«Всё оттого, что рос без материнской ласки… – с горечью подумал Аким Петрович. – Не привел в дом мачеху – пожалел его, разве он теперь оценит?»

В отличие от разгульных сокурсников Кирилл не терпел и запаха спиртного: водка плодит неудачников! В назидание отцу он приклеил к входной двери листовку с цифрами, кричащими о гибели русской нации от алкогольного геноцида. Уходя на работу, Аким Петрович поневоле вникал в страшные цифры и падал духом; он работал в трех местах, на полный износ, чтобы сын мог без забот учиться на дневном отделении и дружить с невестами из удачливых семей. Самому Кириллу отец запретил гробить здоровье ночными подработками, это был единственный случай, когда он проявил железную непоколебимость.

Увы, патриотическая листовка не помогала. Аким Петрович все чаще и чаще приходил домой под хмельком. И всякий раз Кирилл с агрессивным напором заводил речь о влиянии алкоголя на интеллект, сыпал примерами из жизни великих, кои утопили свой незаменимый для России ум в рюмке водки. С пугливым выражением лица отец выслушивал из уст сына обвинение в антипатриотизме, скорбно кивал головой в знак согласия и уходил на весь вечер к соседке по лестничной площадке – ветхой, как призрак из могилы, старухе Никодимовне.

Единственный из всех жильцов подъезда, Аким Петрович покупал старухе лекарства, обычно за свои деньги, каждый день справлялся, есть ли у нее молоко и хлеб. Он застеклил ее лоджию, чтобы безденежная Никодимовна могла с апреля по октябрь выращивать подножный корм – лук с редиской. В благодарность старуха нагадала ему по картам сто лет жизни и вторую жену, чем сильно его встревожила: сумеет ли колючий сын ужиться с мачехой?

Общаясь с немощной старухой, тем самым Аким Петрович заранее приучал себя к юдоли больного и одинокого человека. Он уже давно болел из-за отсутствия интимной близости с женщинами, природу не обманешь. Он не сомневался, что рано или поздно сын навсегда уйдет от него, ибо Кирилл не простил ему давнишней трусости: он, мужчина с честью, обязан был вопреки законам отомстить убийце жены, раз тот оставался безнаказанным. Помнится, свидетели на суде единодушно заявили: водитель ехал с допустимой скоростью, а погибшая перла с авоськами, как оголтелая, на красный свет. Тогда Аким Петрович озлобился, стал бомбардировать письмами Москву, но однажды его встретили в потемках два крепыша и эзоповым языком предложили выбор: либо он успокоится, либо потеряет сына. И Аким Петрович успокоился. Он знал, что убийца доводится братом директору магазина «Бриллианты». Смирившись, он в считанные месяцы начисто облысел, перестал смотреть в глаза женщинам и сильно потел, если контролер в троллейбусе проверял у него талончик.

Вскоре после ухода отца к Никодимовне за стеной раздавалась песня, щемящая всякую русскую душу.

«Степь да степь кругом…»
– дребезжащим голосом запевала старуха.

«Путь далёк лежит…» – с тоской подхватывал отец.

Прильнув ухом к электророзетке, Кирилл с гулким сердцем слушал завораживающее пение, досадуя, что отец даже вежливости ради ни разу не позвал его на посиделки к Никодимовне. Сколько раз он намеревался постучать в дверь соседки, но не постучал, ибо после совместного пения возникает единение душ, и тогда по закону совести он, как и отец, вынужден будет заботиться о старухе – тратить драгоценное время, которого не хватает даже на сон. Зато по возвращении протрезвевшего, с заискивающей улыбкой отца будущий прокурор не мог сдержаться:

– Ну, поплакались друг дружке, а вывод прежний: все дети – скоты неблагодарные? Про «скотов» – ее слова, цитирую по записанной книжке. А ты согласен, папа, что каждый человек за собственные грехи должен предъявлять счет себе, и только себе? Именно Никодимовна воспитала таких дитяток, которые забыли к ней дорогу. Кто же более виноват: дети или она сама?

– Сынка, чудной, я ить помогаю ей ради себя: приколотил полку – и жить хочется! И она мне сто лет сроку…

– А не разумнее ли с твоей стороны убедить ее обратиться к закону: сдернула бы с детей алименты, а на эти деньги наняла себе опекуна. Ага, не хочет подавать на алименты – жалеет кровинушек! – а вот твое время и труд не жалеет. По сути, заглянем в корень, паразитирует на тебе, а детишки ее хлопают в ладоши, что нашелся доброхот – избавил их от обязанности перед родной матерью. С ложной жалостью мы, русские, никогда не поумнеем как нация!

Аким Петрович зажмурился, сокрушенно качая головой.

– Ты не в мою породу, сын. Чужая кровь…

У Кирилла перехватило дыхание, одеревенели кулаки.

– Стоп, папа, не хочешь ли ты сказать, что мама…?

– Нет, нет, мама была святой, – отец ужал голову в плечи. – Разные мы с тобой чересчур, сынок. Конечно, я – браковка, чего уж там, – отец шмыгнул носом. – Нельзя тебе копировать браковку, правильно, что топчешь. А все равно любому родителю охота, чтобы сын хоть малость походил на него…

Усталым жестом отец дал понять, что разговор ему в тягость, молча разделся и юркнул в постель – лицом к стене. Сын на упорное молчание отца пожал плечами, сел за стол с учебниками.

При свете настольной лампы Кирилл до глубокой ночи штудировал таблицы с описанием характерных признаков человеческих лиц. Ничтоже сумняшеся он захотел описать в профессиональных терминах лицо отца, но разглядел лишь мелкие, как у ребенка, льняные кудряшки на затылке – отец всегда ложится лицом к стене, если глубоко обижен. «Пожалуй, на более резкое выражение обиды этот беззащитный человек попросту не способен», – тепло улыбнулся Кирилл.

Он растерялся от внезапной, чуждой ему ранее, нестерпимо пронзительной жалости к отцу. Так по воле свыше человек с подслеповатой душой вдруг обретает особо сердечное зрение, иногда всего на минуты. В подобные минуты человек совершает поступки, пророческий смысл которых доходит до его сознания много позже.

Сильными шагами Кирилл закружил по комнате: что ему сделать сейчас для отца, что?! Разбудить, бухнуться перед ним на колени и вымаливать прощение за тяготы и страдания, кои отец терпел ради него?

С благоговением Кирилл вымыл грязные ботинки отца, чего не делал никогда, отполировал щеткой до блеска. Выстирал отцу нижнее белье, рубашку, высушил белье утюгом. Он также отутюжил костюмные брюки до стрелок-лезвий, любовно вычистил, как свой, пиджак. В конце концов нагадала же Никодимовна отцу вторую жену, завтра воскресенье – вдруг познакомятся?

Кирилл еще крепко спал, когда рано утром за отцом явилась костлявая Никодимовна. У нее случилась беда: погас свет в квартире. Вынимая из кладовой ящик с инструментами, Аким Петрович с изумлением обнаружил на полке стопку чистого белья. Он с недоверием пощупал ставший новеньким за ночь костюм. Испуг, первая реакция на любую неожиданность, сменился волной горячей благодарности к сыну.

«Ах, дуралей, ах, трус, ах, пугало! – ликовал Аким Петрович, стоя на табурете и свинчивая сгоревший патрон. – Столько лет изводил себя напрасными страхами, да разве бросит меня Кирюха на старости лет, как Никодимовну ее дети!!!»

– Бормочешь под нос глухарем, говори по-людски, – сердито сказала вернувшаяся с кухни старуха и по привычке щелкнула выключателем.

Акима Петровича отбросило током, он забалансировал на колченогом табурете, не удержался и упал. Через сорок минут зябнувший спросонья Кирилл вез остывающее тело Акима Петровича в морг – при падении с табурета отец ударился затылком о батарею.

Тайных сбережений на случай собственных похорон у отца не оказалось: будучи живым, он дал зарок не думать о смерти, пока не поставит сына крепко на ноги. Всего за сутки Кирилл испил до дна горькую чашу унижений, просил денег в долг даже у тех, кому еще вчера по принципиальным соображениям не подавал руки. Кончина единственного родного человека полностью отняла у Кирилла физические силы. С печальными хлопотами вместо него ездили по городу сокурсники и сердобольные соседки по подъезду.

Не возникло хлопот лишь с одеждой, в которую обрядили отца: белье, рубашку и костюм сын выстирал, выгладил загодя…

На поминках те же сердобольные соседки в черных платках хором уговаривали Кирилла выпить за отца стакан водки, ну рюмку, ну намочить губы. Он отнекивался скупыми жестами и не сводил потухших глаз с точки на стене – за стеной выла обезумевшая Никодимовна.

Жильцы подъезда устроили старухе сущую блокаду: никто не соглашался заменить ей сгоревший патрон, и с наступлением сумерек она сидела в темноте, никто за эти дни не поинтересовался, способна ли она, раздавленная горем, сама сходить за хлебом, а подзуживаемые родителями мальчишки изрезали ее обитую дерматином дверь.

– Коллективное письмо всем курсом в прокуратуру? Дельная мысль, я подпишусь, молодец, Федор! – горячился во хмелю однокурсник в импортной куртке. – Умысел бабке запросто можно пришить – знала, что нельзя включать, не отвертится… По крайней мере, сдернуть с нее по суду деньги за похороны, двести тысяч – с ума сойти!

– Приоткрыла ведьма дверь и шастает глазенками, есть ли кто на площадке, я ей – тьфу! – в шары бесстыжие… – высказалась соседка и победным взглядом обвела окружающих.

Кирилл хлопнул ладонью по столу так, что опрокинулась рюмка.

– Однако, полагаю, вы плюнули ей в глаза вовсе не потому, что любили моего отца.

За столом повисла неловкая пауза, соседка с демонстративной обидой накинула на плечи пальто. Начали расходиться и остальные.

После ухода поминальщиков Кирилл остался один на один со своим сиротством. Он погасил свет, чтобы не видеть вещей отца. Но с темнотой явственнее стал слышен плач Никодимовны – казалось, за стеной безутешно скулит потерявший хозяина щенок. Если вникнуть, подумал Кирилл, старуха окончательно осиротела, как и он. Может, от голода плачет? До пенсии еще далеко, денег в кармане – копейка, как у него теперь…

Кирилл вытянул из кладовой тяжелый ящик с инструментами, выбрал плоскогубцы, моток изоляции, патрон под лампочку. Помедлил и взял со стола бутылку водки.

Вскоре сквозь щель двери, за которой жила Никодимовна, засветился электрический свет. Еще через час столпившиеся на лестничной площадке жильцы подъезда с удивлением слышали доносящуюся из-за двери песню.

«Ты, товарищ мой, не попомни зла…» – пьяно всхлипывал Кирилл.

«В той степи глухой схорони меня…» – слабеющим голосом тянула старуха.

Текст: Виктор Петров
Фото: Александр Соколов

Читайте также
Проект «Книжная лавка»
Алексей Казаков. Персональная страница
Проект «Начало конца»
«Неправильные глаголы»

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.