Бизнес и Культура

Вольный русский мастер. Москва. Признание

РАСПЕЧАТАТЬ СТАТЬЮ...  Текст  

бк продолжает публикацию отдельных глав из книги «Вольный русский мастер» Василия Смелянского и Юрия Шевелева, которая готовится к печати отдельным томом в челябинском издательстве «Диалог-холдинг».

Камчатка. Извержение вулкана Толбачик, 1975

Камчатка. Извержение вулкана Толбачик, 1975

Предыдущая публикация:
Вольный русский мастер. Челябинск. Родовое гнездо

Москва. Признание

Л.К. Татьяничева и Н.Д. Смелянский, Москва, 1975

Л.К. Татьяничева и Н.Д. Смелянский, Москва, 1975

В шестидесятые годы потихоньку восстановились отношения между отцом и его родителями. Они, конечно, не могли оставить без внимания рождение внуков и в должной мере помогали молодой семье. Бабушка, наконец, приняла мою маму. После роковых сороковых и истерических пятидесятых жизнь в стране налаживалась. В 1965-м бабушку избрали вторым секретарем Союза писателей РСФСР. Они с дедом переехали в Москву.

Однако бюрократическая деятельность и поэзия уживаются трудно. Интриги как модус вивенди и модус операнде, чиновная «тупь и глупь», рутина, рутина и еще раз рутина. Здоровье было подорвано бесповоротно. Как чиновник, она была вынуждена принимать участие в рассмотрении скандальных политических дел, вникать в истории аморального поведения тогдашних кумиров читающей публики.

В последние годы Людмила Константиновна очень жалела, что согласилась на все эти посты, высасывающие и душевные, и физические силы, о чем она с горечью признавалась в своих дневниках. Правда, она сумела использовать административный ресурс на благие дела, бессчетно помогая самым разным людям (далеко не одним литераторам), оказавшимся в беде. Кроме того, у нее был дар главного редактора и издателя. Когда она умерла в 1980 году, на ее книжных полках родственники насчитали более двух тысяч книг с благодарными посвящениями от авторов. Многие ей обязаны своей литературной судьбой. И даже в самые разнузданные времена перестройки в адрес Татьяничевой не прозвучало ни одного гнусного слова.

Дед намного ее пережил. И до конца своих дней он не жалел, что сумел сделать выбор в пользу творчества жены. В одной семье два ярких литератора вряд ли возможны. Дед предпочел административную работу, хотя три-четыре его пьесы игрались на театральных подмостках страны. Фактически он стал продюсером (как это сейчас бы назвали) и соавтором своей жены. Почти ни одной строчки из-под ее пера без его соприсутствия и соучастия не издавалось. Так они и прожили жизнь. Сильные люди сильной эпохи. Большевики.

Камчатка. Испытание на прочность

Камчатка. Вулканы Авачинский и Козельский – вид с реки Авача. 1974

Камчатка. Вулканы Авачинский и Козельский – вид с реки Авача. 1974

Карьера отца диктовала перемещение нашей семьи в пространстве и времени. Когда мне было одиннадцать, мы оказались на Камчатке. Отца назначили начальником паспортного стола в УВД Камчатской области. В закрытой погранзоне это знаковая должность, подверженная немалым коррупционным искушениям. Большие камчатские зарплаты, северные надбавки и стажи, шальные деньги, продукты вдвое дороже, чем на материке, легендарные камчатские путины (когда даже директора местных заводов брали двойные отпуска и уходили матросами на рыболовецких сейнерах), красная икра в трехлитровых банках, четырехметровые туши чавычи, королевы красных рыб…

Многие люди, особенно из южных республик, готовы были отдать за прописку в Петропавловске-Камчатском, а еще лучше в зажиточном поселке Елизово, новехонькие «Жигули». До приезда отца за три года уволили или посадили четырех начальников паспортного стола – либо за взятки, либо за пьянство (пили там все поголовно). Отец был незаменим – он не брал взяток, никаких и никогда.

В Петропавловск-Камчатский мы приехали вскоре после разрушительного семибалльного землетрясения. Для Камчатки землетрясения – не какое-то стихийное бедствие, а привычный образ жизни, настолько они часты. Дома, опутанные металлическими каркасами и строительными лесами, производили гнетущее впечатление.

Петропавловск-Камчатский, 1973

Петропавловск-Камчатский, 1973

Первые полгода отец жил один и приводил в порядок предоставленную квартиру. Это была не квартира, а синюшный апофеоз. Бичи, жившие в ней раньше, пропили все до последнего винтика в кухне и ванной комнате, жгли в квартире самые натуральные костры для обогрева и варева, комнаты были завалены горами прелого мусора, стены и потолок прокоптились дочерна. Отец привел квартиру в божеский вид, и это был настоящий подвиг.

Василий Смелянский с мамой Элеонорой Яковлевной. Петропавловск-Камчатский, 1973

Василий Смелянский с мамой Элеонорой Яковлевной. Петропавловск-Камчатский, 1973

Камчатка поразила меня явственной демонстрацией Изначалия, сохраненного в подвижных и бурных пейзажах: выходя из подъезда своей пятиэтажки, в полнеба я видел глыбы Авачинского и Козельского вулканов, готовых «сплюнуть» самонадеянный город вместе с потоками лавы в ледяные воды Авачинской губы Тихого океана. А эта самая Авачинская губа в прямом и переносном смысле скалилась во весь горизонт в трех километрах внизу под ногами, если повернуться спиной к вулканам…

Подписывайтесь на обновления сайта «Бизнес и культура» в соцсетях!

new-ikonka-facebook-44x44.png
new-ikonka-twitter-44x44.png
new-ikonka-youtube-44x44.png
new-ikonka-instagram-44x44.png
new-ikonka-google-plus-44x44.png
new-ikonka-vk-44x44.png

«Я шам!»

Василий Смелянский: 'Я шам!' Челябинск, 1965

Василий Смелянский – «Я шам!» Челябинск, 1965

А родился я на Южном Урале, в Челябинске, в 1962-м, в год Черного Тигра. В роддом маму привезли прямо с защиты диплома. Первые три года жизни я категорически не издавал ни крика, ни звука, приводя в полное отчаяние и родителей, и всю родню, считавших, что мальчик родился немым. Когда же, наконец, открыл рот, то заговорил сразу связными предложениями и по делу. Видимо, до этого говорить и кричать было не о чем: следовало основательно подумать, зачем вся эта интрига?! Самым употребляемым в моем лексиконе стало «Я шам!». С годами менялась аранжировка, но суть и модель поведения, выражаемые этой формулой, сохранились на всю жизнь.

Рос «обычным» вундеркиндом, но отнюдь не хрестоматийным ботаником. Все буйные самостийные гены предшествующих поколений устроили во мне праздник, отчего и образовалась ранняя седина в чудесных маминых локонах. В моих дневниках сплошные пятерки соседствовали с неизменными неудами по поведению. С легкостью осваивал любые знания и умения, но с такой же легкостью забрасывал всякое начинание, как только оно надоедало. Исключение составляли точные науки и история, в которых с начальной школы подавляюще опережал сверстников.

Тогда же начал писать, что с радостью поощряла бабушка Людмила Константиновна. Правда, старшие прочили мне поприще драматурга и прозаика, ненавязчиво уводя от поэзии. В деле моего писательского возмужания слегка перегнул палку отец. Он подарил мне печатную машинку – шикарную «Олимпию» (что хорошо!) – и обязал писать для тренировки две страницы текста каждый день по примеру Джека Лондона (что плохо!). Литтренинг не выдержал практических испытаний: я устроил бунт и перестал писать. Надолго. Лет на восемь. Правда, с годами отец привил-таки мне незаменимое в жизни качество: доводить начатое до конца, каких бы волевых усилий оно ни требовало, или напротив — резко и бесповоротно отказываться от тупиковых путей, не жеманясь и томясь, как кисейная барышня.

И вообще отец привил мне столько добротных корневых начал и навыков, особенно в отношении к труду – Макаренко позавидовал бы, – педагогом отец был от Бога. Но осознание заслуг отца (как, пожалуй, у большинства сыновей) пришло много позже. А в детские и юношеские годы я противился и ерепенился, как ерш или как еще не взросший, но уже самоуверенный кактус. Забросив литературные опыты, сконцентрировался на точных науках (немалая заслуга мамы), истории и философии, без особых усилий выигрывая олимпиады любого уровня.

Пионерский вожак Василий Смелянский. Камчатка, лето 1974

Пионерский вожак Василий Смелянский. Камчатка, лето 1974

В Петропавловске-Камчатском не было специализированных физматшкол, и меня определили в обычную, очень хорошую школу. В седьмом классе я победил на трех областных олимпиадах сразу: по химии, физике и математике. Случай редкий. Причем олимпиады по физике и математике проходили в один день, в одно время, но в разных концах города. Быстро решив все задания по математике, я на такси, которое держал под окнами завуч школы, в оставшиеся два часа поехал выигрывать олимпиаду по физике…

Времени и сил хватало не только на учебу. Довольно часто менял спортивные секции: занимался борьбой, лыжами, играл в настольный теннис и шахматы. Оставлял эти увлечения, как только начинал проявлять заметные успехи и натыкался на жесткую систему подчинения, необходимую для закрепления в большом спорте.

Василий Смелянский. Камчатка, 1974

Василий Смелянский. Камчатка, 1974

Хватало и неприятностей. Камчатка – край бандитский, край бичей и лихих отвязных людишек, попирающих нормы не только закона и морали, но и «понятий». А я, по их классификации, сын мента, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Был период, почти полгода, когда каждая моя клеточка знала, сколько метров от подъезда дома до школы, которые надо успеть пробежать быстрее поджидающего дворового отребья. Конечно, можно было привлечь папу, и от всей гопоты остались бы одни воспоминания, но лучше, когда «Я шам!»…

Школы. Москва

В восьмой класс я пошел в Москве. Отец поступил в академию МВД СССР, мы покинули Камчатку. Вначале жили в Переделкино на даче у бабушки с дедом, потом на съемных квартирах. Всегда приходилось долго добираться до школы. Меня определили в математический класс вполне приличной школы на проспекте Мира. Отношения с «москалями» поначалу складывались болезненно – одноклассников, и не только их, заметно раздражало «уральско-камчатское чудо», которое в первом полугодии экстерном сдает ведущие предметы, к тому же сразу начинает выигрывать московские олимпиады по математике и физике.

Через год меня перевели в другую школу в районе метро «Сокол». Школа – это Учитель. И здесь они были. Самый выдающийся – Борис Соломонович Гершман, дядя Сэм, гений математической педагогики. И вся школа была ему под стать: директор – физик Юрий Львович Гринберг, аристократ до мозга костей; историк – Вячеслав Семенович Сорокин, молодой интеллектуал, красавец с пушкинскими бакенбардами. Он не отягощал себя цензурными соображениями, порою приговаривая во время уроков: «Помните, у нас сажают не только картошку. Сажают всякое…» Причем он был председателем районного объединения молодых учителей, то есть немалой идеологической фигурой. Такие вот казусы случались в эпоху «застоя», которая была очень разной и неоднозначной, да и застоем ее прозвали теперешние дуркующие культуртрегеры, готовые все советское покрасить в один инфернальный цвет.

Дядя Сэм дал мне понимание математики как высшей поэзии, а поэзии – как эманации математики. Вячеслав Семенович научил великой философии русского пох…изма: умению жить весело, но по совести, не заляпавшись любым строем и бытом. А Юрий Львович показал ярчайший пример подтянутой и упрямой жизни интеллектуальной касты.

С восьмого по середину десятого класса я методично выигрывал крупнейшие московские математические и физические олимпиады. Причем нередко умудрялся выдавать несколько вариантов решения, о которых не знали даже сами составители заданий. Меня интересовали не столько слава и цацки, сколько горы литературы в качестве призов. Знаменитый Фейнмановский курс лекций в девяти томах я притащил домой после победы на олимпиаде в МФТИ. Уже в девятом классе у меня было право безэкзаменационного поступления на факультет математики или физики в любой вуз страны, включая МГУ, МФТИ, МИФИ, Новосибирский госуниверситет…

Ссылка

Василий Смелянский. Челябинск, 1979

Василий Смелянский. Челябинск, 1979

Однако в середине десятого класса я покинул столицу, точнее, меня «ушли» из Москвы, очертив круг радиусом в тысячу километров, внутри которого мое появление было нежелательным. Помимо парадной активности вундеркинда и общественного деятеля (председателя совета дружины и секретаря комитета комсомола школы, где я умудрялся внедрять дух вольницы и анархии), у меня устроилась другая – тайная жизнь. Я стал водиться с золотой столичной молодежью и всякими махинаторами, завел ячейки в камерах хранения на Киевском и Ярославском вокзалах с модными прикидами, дорогими сигаретами для девочек и деньгами. Отец всё раскусил, да было поздно – мною заинтересовались соответствующие органы. Запахло жареным. Но родителям дали возможность самим разобраться с сыном.

Так я оказался за пределами распутной столицы. Надо отдать должное родителям — они старались на меня не давить (история типа писательского тренинга никогда больше не повторялась) и предоставили самому выбрать город для проживания. Выбрал Челябинск. Тут жила моя вторая бабушка, друзья детства, старшая сестра мамы Эвелина, горячо любимая «тётё», которая стала моим добрым ангелом-хранителем на долгие годы. Как ранее в ссылке, в мертвых степях Казахстана, она была ангелом-хранителем своей младшей сестренки.

Пикантность ситуации заключалась в том, что к моменту моего изгнания я уже находился «под колпаком» спецслужб, причем в позитивном плане. В начале десятого класса в нашу школу пришли гэбэшники. Они подбирали молодых интеллектуалов на закрытое отделение мехмата МГУ, которое стало подразделением Высшего военного училища им. Дзержинского. Трем десятиклассникам, в том числе и мне, предложили сдать специальный экзамен…

По всей Москве отобрали сто пять человек, будущих аналитиков, футурологов, разработчиков стратегий в экономике, науке и военном деле. Естественно, перед экзаменом была суровая мандатная комиссия, проверка на благонадежность всех родственников. На комиссии у меня возникли проблемы только из-за гайморита, а про «вторую жизнь» спецслужбы ничего не знали. Каждый абитуриент имел аудиенцию у начальника отдела кадров КГБ СССР. Он дал мне свое добро с одним условием – поправить здоровье.

С блеском сдав вступительный экзамен, еще в школе я был зачислен на этот элитный математический факультет. Поступил скорее из удали. Еще хотелось порадовать отца, который немало натерпелся из-за моего самостийного характера. Он, правда, предостерегал от такого шага. Аккурат после этого и развернулись события, приведшие к моему выдворению из столицы.

Нисколько не переживал ни тогда, ни тем более сейчас, что не попал в золотую клетку спецслужб: точно не смог бы жить и работать анонимным исполнителем. В подобных заведениях даже открытые научные работы нельзя подписывать своим именем. Уже на первом курсе надлежало жениться и жить по строгому распорядку — закрытое помещение, униформа, отлучка домой по согласованию с начальством.

Шестнадцати лет от роду, в середине десятого класса я начал самостоятельную жизнь в лучших традициях мужчин рода Смелянских.

Продолжение следует…

Текст: Василий Смелянский, Юрий Шевелев.
Фото: из семейного архива Смелянских.

 

Читайте также
Проект «Книжная лавка»
«Избранное» на сайте «Бизнес и культура»
Проект «Музыка»

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.


Присоединяйтесь к нам!

new-ikonka-facebook-44x44.png
new-ikonka-twitter-44x44.png
new-ikonka-youtube-44x44.png
new-ikonka-instagram-44x44.png
new-ikonka-google-plus-44x44.png
new-ikonka-vk-44x44.png