Бизнес и Культура

Вольный русский мастер. Веселая жизнь. Челябинск

 Текст  

бк продолжает публикацию отдельных глав из книги «Вольный русский мастер» Василия Смелянского и Юрия Шевелева, которая готовится к печати отдельным томом в челябинском издательстве «Диалог-холдинг».

Предыдущие публикации:
Вольный русский мастер

Василий Смелянский. Салонный портрет. Челябинск, 1981

Василий Смелянский. Салонный портрет. Челябинск, 1981

Веселая жизнь. Челябинск

Я приехал на Южный Урал. Десятый класс заканчивал в знакомой физматшколе № 31, но учебой это только называлось: еще в Москве мне выставили три годовые оценки по математике, физике и химии. Поэтому учителя предпочли освободить меня от этих занятий, дабы не смущал одноклассников. Последние полгода в десятом классе откровенно гулял. Но мажором никогда не был – мажоров ненавидел по жизни.

По окончании школы без особых раздумий поступил в Челябинский госуниверситет на математическое отделение. В ту пору один из наших преподавателей разрабатывал свой курс математического анализа – такая неслабая затея после Жордано и Колмогорова. Разумеется, в его работе встречались накладки, что естественно при создании нового учебного курса. А я не без удовольствия эти ошибки подмечал и правил. Что не прибавляло уважения и рвения к учебе.

Непосвященным я виделся разухабистым и вполне беззаботным хлопцем, но это была удобная маска для простаков, и не только простаков. Да и вторая моя жизнь не прекратилась после высылки из столицы. Скорее напротив, теневая деятельность набирала обороты – к счастью, без далеко идущих последствий. Спасало звериное чутье – отползал всегда вовремя. И все-таки, ведя полумаргинальный образ жизни и периодически входя в клинч с законом, я никогда не преступал морально-этических табу, тех самых табу, настоящих, а не навязанных лукавой и гнилой цивилизацией.

Леня умер

А жизнь текла своим чередом. Восьмидесятые годы начались с пятилетки пышных похорон. Эпоха безоблачного социализма закатывалась под траурные марши. Мое же поколение только-только вступало в большую жизнь…

Сын Данил и жена Елена. Челябинск, декабрь 1983

Сын Данил и жена Елена. Челябинск, декабрь 1983

Неожиданно, в девятнадцать лет, я женился, отчего появился сын — Данил (это отдельная – светлая – песня, с надрывом и аранжировкой). Внезапно оставил университет, но тут же поступил в другой вуз. Как-то враз, хотя и ожидаемо, умер Леонид Ильич Брежнев, кавалер всех орденов и медалей, «солнце» эпохи развитого социализма. И что удивительно — воистину один из лучших правителей нашей страны за всю ее многовековую историю.

В институте эпохальное событие восприняли хладнокровно. Отменили лекции — и, собственно, все. Никаких приличествующих случаю мероприятий. Я натурально возмутился, ворвался в комитет комсомола и нагнал такую политическую волну, что комсомольские руководители заметно напряглись. Кстати, идеологическими вожаками в том институте были будущие топ-чиновники областного масштаба: Валерий Гришмановский и Андрей Косилов. Позвонив куда надо, вожаки стали меня увещевать: такая, мол, установка — не играть трагедию, жизнь продолжается, да и, между нами, давно ждали…

Ну что ж, не хотите, — я сам. Собрал сокурсников у себя дома да в честь гениального генсека закатил грандиозную пьянку. С размахом, соответствующим Великой эпохе… И был прав: Брежнев — последняя светлая страница советской державы. С его уходом вконец исчахло и без того скудное взаимопонимание самой страны и ее руководства. Нутром чуял: провожая Леонида Ильича, на самом деле мы провожаем в последний путь Ее Величество Державу… Да так и случилось — дальнейшее было если не агонией, то истошным дуркованием, оформившим де-юре гибель Советской империи.

Смертно-бледные Андропов и Черненко обезвкусили трагедию планетарного масштаба до солоноватого фарса. А понятливый советский народ, худо-бедно ощущавший до того родимую державушку, вдруг разом охмурел и пошел вразнос, да не просто пошел, а с бандитским прищуром да посвистом…

Жизнь шла своим чередом. В конце восьмидесятых годов уже не только злоязычные интеллектуалы, но и широкие массы трудящихся увидели в последнем советском императоре провинциального актера, играющего главную роль в одном из самых грустных и гнусных спектаклей на подмостках российской истории.

О высшем образовании

В августе 1983 года, сдав летнюю сессию второго курса, после основательных раздумий я решил оставить и второй вуз — Челябинский институт механизации и электрификации сельского хозяйства. Поступок выглядел странным. Учился на отлично, отношения с преподавателями были самые добрые, с однокурсниками — вполне дружеские. Областную межвузовскую олимпиаду выиграл безоговорочно, не оставив конкурентам ни малейшего шанса. Правда, деканат и ректорат смущал мой график посещений в стиле вольного художника. Мне даже предложили какую-то общественную нагрузку, что было необходимо для получения Ленинской стипендии, а главное, для адаптации к вузовской дисциплине. Но я все-таки ушел. И не из-за конфликта с системой, а по причине осознанного стыда.

Характеристика студента ЧИМЭСХ Василия Смелянского, 1983

Характеристика студента ЧИМЭСХ Василия Смелянского, 1983

Продвинутая сельская молодежь просто мечтала попасть в этот солидный вуз. Я учился с этими кряжистыми, справными ребятами, которые вцеплялись в высшее образование, как гусеницы тракторов в землю. Они мечтали вернуться к себе инженерами, агрономами, организаторами производства, они любили свою землю, хотели ее обустроить. А тут я, городской интеллектуал-щеголь, меняющий вузы и образования как перчатки. Какая там электрификация, какая механизация?! Видело бы меня сельское хозяйство в сладких снах!

И вот занимаю чье-то чужое место, занимаю просто так, просто потому, что высшее образование иметь прилично, неважно, какое оно, неважно, зачем оно тебе, и неважно, зачем ты ему. А где-то там, в Бродокалмаках или Аргаяшах, какого-то парня, чье место занято мною, забривают в армию, и проведет он самые отзывчивые к образованию годы, отжимаясь в сортирах под пьяный хохот отмороженных «дедов»…

Примерно так я все себе нарисовал, проникся самым настоящим, махровым чувством стыда и, упиваясь собственной правильностью, забрал документы. Что же касается высшего образования, да и образования вообще, то еще в школьные годы пришло понимание: я не из тех, кого учат, но из тех, кто учится сам – до седьмой крови, до пятнадцатого пота, учится именно тому, что считает нужным. Учится всю жизнь. А дипломные корочки, столь ценимые в отягощенном карьерными комплексами мире, конкретно мне не нужны вовсе. Мне никому ничего доказывать не надо.

Подписывайтесь на обновления сайта «Бизнес и культура» в соцсетях!

new-ikonka-facebook-44x44.png
new-ikonka-twitter-44x44.png
new-ikonka-youtube-44x44.png
new-ikonka-instagram-44x44.png
new-ikonka-google-plus-44x44.png
new-ikonka-vk-44x44.png

Как стать поэтом

Василий Смелянский. Челябинск, 1982

Василий Смелянский. Челябинск, 1982

К тому времени снова начал писать. Произошло опять же как-то враз в год смерти моей бабушки Людмилы Константиновны. Связаны ли два этих события, не знаю – пусть разбираются литературоведы. Но факт остается фактом: стихи из меня посыпались, будто некий некто обустроил в моей голове свой рабочий кабинет и строчил там на пишущей машинке…

А потом я стал выступать. Читал стихи брутально, без привычного богемного подвывания, буквально пронизывая слушателей ураганом энергии. Поклонники и почитатели появились сразу, особенно много женщин. Неслабый поэтический авторитет заимел и в достаточно конкретных кругах, которые в общем и целом поэзию не жалуют.

Было дело, выступал и на зоне, на что меня сподвиг поэт Сергей Семянников. Он был самоучкой, недавно вышел из зоны, куда попал по глупой запарке, но писал блестящие стихи, впитавшие манеру Юрия Кузнецова и Владимира Высоцкого одновременно. Так же блестяще исполнял свои стихи под гитару на манер Высоцкого, но оставаясь стопроцентно самобытным, — поэтом он был от Бога, не от Литинститута.

Мы познакомились с Семянниковым на одном из его выступлений и с тех пор были неразлучны, проводя бессонные ночи за беседами, внятными лишь для людей, ужаленных словом. Мог ли этот самоучка, игнорируемый официальными писательскими структурами, и подумать тогда, что через пару десятков лет сам станет председателем регионального союза писателей?

Поэт Сергей Семянников

Поэт Сергей Семянников

Поэзия явилась для меня закономерным следствием математики, ибо математика и есть субстанция, в которой зарождаются искусства, в том числе и музыка, и поэзия. Ощущая математический анализ на чувственном, глубинном уровне, я видел и наслаждался этой влекущей, ускользающей поэзией семантик и дефиниций, овладев которыми сопрягать уже собственно литературные метафоры и синтагмы оказывалось вполне естественно.

Жена спала с младенцем, а я закрывался по ночам в кладовке, переделанной в рабочий кабинет, и писал. Иногда по двое-трое суток кряду, без сна. Правда, из ранних стихов почти ничего не сохранилось. Много позже, когда затеялась книга «Совок при Луне…», я их сжег на балконе. Не от бравады, а дабы они не воровали мое время на свою переделку. Мощные энергетически, они были малоубедительны в литературном плане.

Сохранилась только поэма «Памяти художника», которая ходила в списках. После нескольких публичных прочтений этой поэмы меня прибрали заботливые руки отечественной психиатрии. Ибо всеми проблемами неформатной поэзии, особенно с политическим уклоном, в советском государстве ведала именно психиатрия.

Поэт и психиатры

Вот как это случилось. Я был не просто сгустком энергии, люди физически не могли находиться рядом более десяти-пятнадцати минут. Их начинало потряхивать в буквальном смысле слова. А уж если я брался читать стихи…

Все это изрядно беспокоило и даже пугало самых разных людей. Всеми правдами и неправдами, аргументами и лестью, но меня уговорили обследоваться у невропатолога на предмет перерасхода нервной и жизненной энергии, что якобы может привести к полному истощению организма.

А поводом к этим уговорам послужили именно публичные чтения поэмы «Памяти художника»… Как бы по большому блату меня повезли на обследование к крутому специалисту. Он оказался действительно крутым, с одним уточнением: специалист была психиатром, и кабинет ее находился в здании девятого элитного отделения областного психоневрологического диспансера, за бетонными стенами, за колючей проволокой (зато на свежем воздухе да в сосновом бору).

Только я вошел в кабинет, металлическая дверь автоматически захлопнулась. Все стало ясно: «Мы вас слегка подлечим, освежим, дадим отдохнуть утомленным нервам». – «За что?..»

«За что» – я понял из последующей беседы с лечащим врачом Еленой Виноградовой, умной, очаровательной дамой, которая принадлежала к знаменитой врачебной династии. «А ведь у вас, уважаемый, самая настоящая психопатия». – «Это как понимать?» – «Вы же явно способны на неадекватную реакцию: если, например, вам прикажут «встать-лечь-отжаться», вы же схватитесь за автомат?» – «Безусловно». – «Вы же дерзите, невзирая на лица и обстоятельства, вы же жизнь себе портите?» – «Порчу». – «Это и есть психопатия…»

Психотерапевт Елена Виноградова

Психотерапевт Елена Виноградова

В нашем отделении лежал сын второго секретаря обкома партии, спивающийся бесхребетный мажор. Лечился настоящий, большой актер Гаев, которого убедили, что он не просто прирожденный герой-любовник, на котором держится весь репертуар драмтеатра, не просто безответственный гуляка и бабник, а законченный больной с диагнозом «циклотимия», поскольку в загулы он пускался аккурат каждую весну и каждую осень.

Гаев уверовал в собственный диагноз, который полностью освобождал его от комплекса вины перед женой и дирекцией театра, ибо отныне он ходил не по бабам, а «по болезни» и стал добровольно дважды в год являться на лечение, что, впрочем, не отменяло плановых загулов. Результатом явился обширный цирроз печени, вызванный систематическим потреблением немереных килограммов медикаментов и водки. Царствие небесное русскому актеру Гаеву…

Я же отлично провел эти неповторимые сорок пять суток: познал столь важную в государственном механизме систему, познакомился с интереснейшими людьми, закончил поэму, за которую, собственно, и угодил в больницу. Мне не давали никаких психотропных препаратов, врач назначила лишь курс витаминов В1 и В5, достаточно дефицитных в те времена. Однако при выписке из клиники возник непростой вопрос о диагнозе. Например, «психопатия, 7Б» давала возможность избежать призыва в армию, но накладывала существенные ограничения на выбор профессии.

Мне честно объяснили, что такой диагноз свидетельствует о патологии, но поскольку я представляю очевидное исключение, то для меня это, собственно, норма. При этом моя «дружба» с психиатрией вполне закономерна: я однозначно выпадаю из общества, из системы. Я был полностью согласен с такой диагностикой. Ведь в психиатрии исследуются именно внесистемные модели поведения. Когда рядовой субъект ведет себя неадекватно, он однозначно считается психически ненормальным. Но внесистемное поведение неординарных людей может трактоваться по-разному.

Вопрос «Что есть норма?» в психиатрии остается открытым. Является ли нормой для вида homo sapiens поведение подавляющей массы, «мяса» этногенеза, или же, напротив, норма – это некомфортное и экстремальное поведение пассионарного меньшинства? Именно благодаря Виноградовой я окончательно слился с собственным «эго» и начал понимать призрачные связи-противостояния личности и общества. После такого «курса лечения» я утвердился в решении жить только по собственному разумению, по возможности не входя в конфликт с системой, не травмируя свое окружение, но и не допуская с их стороны нарушения моего суверенитета.

Правда, до умения «не травмировать» пришлось пройти долгий многолетний путь. И с системой ох как не скоро удалось выстроить взаимоприемлемый баланс. Ну а психиатры с тех пор меня больше никогда не тревожили. Я их тоже.

Продолжение следует…

Текст: Василий Смелянский, Юрий Шевелев.
Фото: из семейного архива Смелянских.

 

Читайте также
Проект «Книжная лавка»
«Избранное» на сайте «Бизнес и культура»
Проект «Музыка»

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам!

f
tw
you
i
g
v