Бизнес и Культура

«Вслед убегающим годам» А. Богдановской. Два рассказа из главы «Война»

 

bogd-1

бк продолжает публикацию
рассказов из второй главы
книги воспоминаний
Анны Михайловны Богдановской
«Вслед убегающим годам»…

 

Война

Воров ловили сами

Пока жили возле железной дороги, нас шесть раз в войну обокрали. Рядом с домом находился вокзал, а с другой стороны располагался рынок, куда весь народ стекался — и местные, и приезжие. Возле нашего дома толклись с утра до вечера. Сколько обкрадывали — ничего назад не возвращалось, приходилось опять начинать с нуля. А все из-за нашей простоты.

Однажды пустили в дом квартирантку. Мама тогда работала в военизированной охране. К ним на службу устраивалась молодая женщина. С виду приличная, скромно одетая. Бумаги оформляет, а сама жалится:

– Ой, ночевать мне негде, куда пойти не знаю.

Мама, добрая душа, недолго думая, предложила: «Айда к нам».
Привела незнакомку домой, накормила, чистую постель постелила. Когда стала со стола убирать, заметила на тумбочке возле кровати какие-то порошки.

– Дочка,— спрашивает квартирантку,— а что это за лекарства у тебя на тумбочке лежат?
– Ой, тетя Феня, глисты меня мучают. Поела селедки — вот и тянет.

Мама поверила и тут же забыла. Ближе к ночи, темно уж было, наша квартирантка напросилась воды из колодца натаскать. Мама еще больше удивилась, но говорить ничего не стала. Женщина взяла ведра и вышла из дома. А мы уснули мертвецким сном. И уже утром догадались, что за порошки у нее на тумбочке лежали.

…Первыми забеспокоились соседи: чтобы мама проспала — такого раньше никогда не случалось. А тут время коров доить, в стадо отправлять, а мамы нет. Соседка Рыбокониха, которая нашу потайную лазейку знала, забралась в дом, нас спящих увидела — и давай будить. Кое-как растревожила.

– Феня, вы чего спите?!! Вставай, поздно уже!

Едва придя в себя, мама ахнула: ни вещей, ни квартирантки… Накормила она нас досыта порошками снотворными, обчистила сундук до единой тряпочки. Вещи затолкала в большой рюкзак, ведра, два чемодана. И пошла…

Стали расспрашивать соседей — оказалось, многие видели, что рано утром молодая женщина с рюкзаком за спиной тащила вдоль железнодорожного полотна тяжеленные чемоданы. Значит, уехала она с нашими вещами: села в поезд — и след простыл. Времени у нее для побега было достаточно.

Но мама потом все равно ее поймала — в Карталах. Пошла за покупками на базар, там и встретила. За руку схватила и в сельсовет привела. А «квартирантка» хитрая. Пока заявление в милицию составляли, она у дверей осталась ждать — вроде покурить. Вышли, а ее уж нет. Смылась! Больше мама никогда ее не видела.

Был еще один случай — удивительный.
Как-то осенью собрались копать картошку. Уезжая, видели, что около соседского дома сидят двое незнакомых парней. Кто такие, мы особо не приглядывались. Помню только, что один из парней был в солдатской шинели. Потом уж выяснилось, что они следили за нашим домом. Ворота на замок мы не запирали: в сенцах дверь закроем и через сарай на улицу вылезаем. Вот и весь секрет. Парни нашу лазейку выглядели, забрались в дом и вычистили все как есть — продукты, вещи.

Вернувшись с поля, я по привычке побежала в сарай. Смотрю, сарай настежь, палочка, которой дверь подпирали, валяется рядом, тайная дырка-лаз не закрыта. Крикнула — никто не откликается. Зашла в дом — и все стало понятно: сундук пустехонький, всюду документы раскиданы (видно, деньги искали), тонкое одеяло с кровати снято. Вещи в одеяло сложили и утащили.

«Ой,— думаю,— что я маме скажу?» Надо бы зареветь, так слезы почему-то не бегут. А чего, собственно, реветь-то: мои вещи целы остались. Они похуже были, чем у Марии с мамой, потому, видно, ворам не приглянулись…

Маме я рассказала, что нас обокрали. Она сначала не поверила:

– Вечно ты, Нюська, что-нибудь выдумаешь!

А как увидела, что пусто кругом, давай причитать:

– Ой, голы-босы остались!.. Как теперь жить будем?
– Мама, ты не реви,— говорю ей спокойно.— Мы все вернем, воров поймаем. Ей богу, поймаем, клянусь!

Почему-то я нисколько не сомневалась, что этих ребят мы найдем. Их многие видели, соседи рассказали, что один парень был в красных ботинках. Значит, никуда они не денутся. Все равно на железнодорожную станцию придут.

Мама ушла с работы отпрашиваться, а я побежала на привокзальный рынок. Хожу туда-сюда, воришек высматриваю. Вдруг вижу — парень в красных ботинках с кем-то разговаривает и по сторонам оглядывается. Тихонечко подошла, к разговору прислушалась. На меня даже внимания никто не обратил — ребенок ведь. Слышу, один другому говорит:

– У нас халаты есть, ботинки совсем новые. Здесь недалеко, в сене спрятаны.

Ну, думаю, точно они. Я все выслушала, вызнала, куда поедут, когда. Прибегаю домой, маме с порога кричу:

– Пошли скорей, я воров нашла!
– Что ты, Нюська, такое говоришь? — отмахнулась она. — Каких воров? С чего ты взяла?
– Ей богу, они! Там, на базаре видела. Они собрались в Челябинск ехать!

Мама мне не поверила, но послушалась. Мы пошли на базарчик и сразу их увидели. Парни копошились возле сена. Она к ним подскочила.

– Что вы здесь делаете? Зачем это в сено забрались?! — закричала громко, притворясь, будто она сторож. — Закурите, нечаянно спичка упадет — и загорится наше сено, как факел! А ну, пошли со мной!

Она ведь здоровущая была. За руки обоих схватила и повела. А мы с сестрой по обе стороны шагаем. Народ смотрит, дивится: почему это женщина с детьми таких здоровых парней под руки ведет? Как только до дверей милиции дошли, она не выдержала, рассказала людям, что случилось:

– Они меня обворовали!

Парни, услышав, из-за чего их привели в милицию, ка-а-ак рванули оттуда! Правда, далеко убежать не успели: их быстро поймали. В милиции мама все объяснила, рассказала, какие вещи украли. А милиционерам этого мало, все расспрашивают, не унимаются:

– Пошли скорей, я воров нашла!
– А чем докажете?
– Как чем?! — разозлилась мама.— В сене наши вещи спрятаны! Не верите?! Пойдемте, я покажу. Только не выпускайте парней, а то сбегут.

К сену подошли, и точно — все добро наше на месте лежит. Сначала мамино пальто нашли, которое ей выдали на железной дороге, как хорошей работнице, потом Манькино платье отыскалось. В общем, набрали целую гору — вещи все хорошие, новенькие.

Когда в милицию вернулись, ребят уже не было. Куда девались, мы так и не узнали. Но самое обидное, что милиционеры не хотели наши вещи отдавать: заявление не написано, а без заявления выдать украденное не имеют права. А когда писать-то?! Мы сами воров привели, показали, где вещи спрятаны. Так нет, милиционеры уперлись, ни в какую не соглашаются. Ладно, знакомый мужик из соседней деревни помог. Он тоже работал в милиции, был при погонах и звездочках. Вот и распорядился, чтобы нам все вернули.

Потом уж мы догадались, что милиционеры сами были не прочь украденное добро между собой поделить. Война есть война… Все тогда плохо жили: и парни-воришки были кое-как одеты, и милиционеры. И тех, и других было жалко.
bogdanov-2

Художница

В школу я пошла в девять лет, осенью 1940 года. В то время в первый класс брали не с семи лет, как сейчас, а с девяти. И учились мы, кто сколько сможет. Я окончила семь классов.

Первые пять лет была круглой отличницей, потом съехала на четверки. Не потому, что ленилась. Дело в другом. Своих учебников ни у кого тогда не было — только у детей начальников. А в старших классах и уроков задавали больше, и домашние задания стали сложнее. Вот и учись как хочешь. Книжки приходилось просить. Приду пораньше и жду, кто первый с учебником появится. Если успею, живо прочитаю материал. Слава Богу, память была хорошая, сходу все запоминала. Так ведь не у каждого еще учебник выпросишь.

Сначала я к Людке Кутищевой домой ходила, делали уроки вместе с ней. Они богатенько жили, книжки для школы отец всегда где-то доставал, все-таки начальник. Иногда ее мать меня в квартиру не пускала. Дверь приоткроет и через щелочку скажет: «Людочки нет». Хотя я точно знала, что она дома. Однажды я рассказала об этом своей маме. Та меня выслушала, головой покачала:

– Нюра, не проси больше. Они не хотят, чтобы ты приходила в их дом.

Мама хоть и одна нас растила, но голодранцами мы даже в войну не ходили. Она старалась изо всех сил, хорошо нас с Марией одевала: и обувь покупала, и платьишки, и сумки для школы. Как сейчас помню: сумки по краям деревянные, обтянуты сатином, а сверху крышка задвигалась. Не портфель, конечно, но у многих ребят и таких не было — просто мешочек на плечо вешали. Школьной формы не носили, она появилась после войны. Ходили кто в чем. В обычные дни я носила платье защитного цвета в складочку, в праздник надевала штапельное, в цветочек. Если хотелось покрасоваться, выискивала что-нибудь понарядней.

Туфель, конечно, не носили. На ногах — солдатские ботинки. Чтобы в мороз не мерзнуть, накручивали в два слоя солдатские портянки. Получалось, как чулки, толстые, теплые. А дома бегали в «ЖУ-шных» ботинках. В таких ходили ученики железнодорожного училища (не знаю, как мама их доставала): подошвы деревянные, верх сшит из плотной материи. Никакой красоты в них, конечно, не было, зато мы веселились: катались в ботинках по комнатам, как на коньках.

Больше всего я любила рисовать. Учителя говорили, что у меня наклонности к этому. В шестом классе, когда нас перевели в женскую школу, мне предложили заниматься в художественной студии, которая находилась в школе для мальчиков. Их школа стояла рядом с нашей, и я ходила туда рисовать. В студии занимались одни мальчишки. Помню, посадят меня вместе с ними, заставят с натуры рисовать — хоть человека, хоть цветы, хоть кувшин с водой. Вот и стараешься, срисовываешь, чтобы похоже было. Художник меня постоянно хвалил. Когда занятие заканчивалось, он брал мою работу и всем показывал:

– Аннушка — единственная девочка среди вас, а у нее лучше всех получается. Посмотрите, как хорошо с натуры нарисовала.

Иногда рисование мне в учебе помогало. Немецкий язык в нашей школе вела настоящая немка, старенькая-престаренькая. Зубов у нее не было, только один пенек впереди торчал. Ох, и строгая была! Все ее боялись, а я на уроках немецкого все время рисовала. Она мне не запрещала. Наоборот, любила меня за это. Может, потому, что у нее дочь тоже была художница, учительницей в школе работала… Если не выучу урок, немка ни за что двойку не поставит.

До сих пор вспоминаю, как один раз она меня чуть не отругала. Как обычно, во время занятия я рисовала. Да так увлеклась, что не слышала, о чем на уроке говорилось. И не заметила, как учительница подошла к моей парте.

– Левчукова, — услышала я над головой ее строгий голос.— Ты даже в книжку не смотришь?!

А когда увидела, что я рисую портрет Сталина, как будто испугалась. Заговорила потихонечку, вкрадчиво:

– Рисуй, деточка, рисуй. Молодец. Я не трону.

После седьмого класса меня как самую способную отправляли учиться в Ленинградское художественное училище, что на Таврической. Бесплатная дорога, место в общежитии — только поезжай. Я, конечно, очень обрадовалась, собиралась ехать, а мама не пустила. Сколько я слез пролила, по-всякому маму упрашивала, она ни в какую. Неграмотная была, не понимала… Почему-то все о «сохранности» моей думала: «Вот еще, в Ленинград собралась! Нечего тебе там делать. Уедешь одна, а вернешься с пузом!» Вот и весь разговор. А я ведь человеком могла стать, мир поглядеть, совсем другую жизнь прожить…

Когда постарше стала, начала рисовать картины. Рисовала все подряд, что понравится — натюрморты, пейзажи, копировала картины известных художников. Моя подруга Кланька работала кладовщицей. Иногда она отдавала мне списанные простыни, и я на них рисовала. Сначала сделаю подрамник, ткань натяну, загрунтую, потом деревяшки выпилю, рамочку сколочу — и все для творчества готово. Бери кисти, краски и рисуй, сколько хочешь. Иной раз фанеру стащу… Высмотрю, что в вагонах фанеру везут, несколько листов возьму, распилю надвое и ковры нарисую. Красота… И рамки делать не надо!

Масляных красок у меня не было: в то время их в Карталах не продавали. Для своих художеств я одежную краску брала. Разведу водой — и рисую. А после стирки она смоется — и нет ничего… Если кто-нибудь по соседству красил полы, иногда удавалось достать немного половой краски. Зато когда пошла в маляры, в моих руках оказались и белила, и сурик (красная краска, которой раньше крыши красили). Потом уж появились краски в тюбиках.

В молодости я любую картину могла скопировать. Увижу где-нибудь в книжке — живо нарисую. Сначала делала набросок карандашом, потом брала краски. Больше всего мне нравилось рисовать трех медведей («Утро в сосновом лесу» Шишкина), «Рыцаря на распутье», «Трех богатырей» Васнецова, «Незнакомку» Крамского. Но самая моя любимая картина — «Аленушка» Васнецова. Аленушка сидит на камушке, пригорюнившись, глядит на воду. Мне казалось, что она похожа на меня — такая же потерянная, несчастная…

Свои картины и рисованные «ковры» я продавала — нужда заставляла. Их живо раскупали. На базар выйду, как карты раздам желающим, деньги в кулак зажму — и бегом домой.

Замуж вышла, забот прибавилось — рисовать перестала… Зато потом мои способности передались сыновьям. Все четверо хорошо рисовали. Мишка даже художественную школу окончил. Вовка хорошим фотографом стал, пейзажи вон какие снимает! У нас всю жизнь картины в доме были, модно не модно — не знаю, но семья к этому привыкла. Они и сейчас у меня в комнатах висят.

 

Литературная запись: Татьяна Марьина
Иллюстрации: Владимир Витлиф

 
Читайте еще публикации по этой теме:

«Вслед убегающим годам» Анны Богдановской. Рассказы из главы «Детство»
«Вслед убегающим годам» Анны Богдановской: Фуфайка с секретом
«Вслед убегающим годам» Анны Богдановской. Рассказы из главы «Война»
 
 
 

Понравился материал?
Помоги сайту!
Яндекс-кошелек  
Яндекс-кошелек: 41001701513390
WebMoney  
WebMoney: R182350152197
Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам!

new-ikonka-facebook-44x44.png
new-ikonka-twitter-44x44.png
new-ikonka-youtube-44x44.png
new-ikonka-instagram-44x44.png
new-ikonka-google-plus-44x44.png
new-ikonka-vk-44x44.png