Бизнес и Культура

«Вслед убегающим годам» Анны Богдановской. Рассказы из главы «Детство»

бк продолжает публикацию отдельных глав из книги воспоминаний
Анны Михайловны Богдановской
«Вслед убегающим годам»
и представляет оставшиеся рассказы
из главы «Детство»…

Коммунары

bogdanovska-5
Мама выросла в деревне, в большой крестьянской семье. Детей у родителей было восемь — четыре сына, четыре дочери. И все работящие. Они богатенько жили: держали скотину, помногу сеяли, собирали хороший урожай. Не кулаки, конечно, просто зажиточные крестьяне. Но когда в стране объявили сплошную коллективизацию, их семью тоже раскулачили.

Коммунары проверяли амбары, вывозили зерно, съестные запасы, одежду — все, что попадало под руку. А кто они такие были, эти коммунары? Кто по домам-то ходил, людей обирал? Все эти добровольцы — те же деревенские мужики, только лодыри, которые своим хозяйством не занимались — или в батраках работали, или пили. А кто старался, тот ни в чем не нуждался — и закрома полнехоньки, и вещи добротные имел.

Мама рассказывала, как однажды в ее отсутствие эти коммунары-голодранцы пришли к ним в дом. Все забрали, хлеб вывезли, одежду из сундука выгребли. Домашние ревут, а против коммунаров выступить не смеют.
bogdanovska-7
Мама плакать не стала. Бойкая была, отчаянная — новых порядков и запретов не признавала. Как увидела, что коммунары натворили, отправилась к ним свое добро спасать. К дому, где они собирались, подошла, под окошечко потихоньку взобралась. Смотрит — после дневных набегов мужики напились, насытились и лежат на полу, как дрова. А за столом спиной к окну коммунарка сидит, из «конфискованного» самовара чай пьет. На ней мамина юбка кашемировая, платок. Ох, мама разозлилась! Залезла в окно — и к ней. Как схватила за кочи (космы.— Ред.), как начала возить да головой об стол тыкать:

– Снимай мою одежу!!! Ишь, нарядилася, коммунарка чертова!

Та и охнуть не успела. Все свое мама с нее сняла, до трусов ободрала. Собрала вещи в узел, выплеснула воду из самовара, схватила его под мышку и ушла.

Бабы на улице как увидели, всполошились:

– Федора-то, смотрите, самовар несет. Неужели у коммунаров забрала?! Ой, какая молодец!

Никто маму не тронул, за смелость не наказал. Братьев на несколько дней закрыли в сарае. Чтобы их покормить, она кусочки хлеба в дверные щели совала. Потом всех отпустили, потому что оказалось, что держать их под арестом не за что: они же не воровали — забрали то, что своим трудом наживали…

Вот какая у нас коллективизация была: воевали против своих, как в Гражданскую войну. Когда-то пили-ели вместе, а потом друг против друга пошли, деревня на деревню. Мама рассказывала, что до смешного доходило: «Едут через село красные, спрашивают: “Такие-то проезжали?” Немного погодя появляются белые, красных ищут: “Не видели?”» Не война была — просто резня. Много душ погубили, и ведь совсем ни за что — за свое добро.

…Мама со мной до последнего дня жила. Как-то раз, уж старенькая была, сидела у себя в комнате, грызла семечки. А мы с детьми смотрели фильм по телевизору. Я позвала ее: «Айда, мама, “Молодую гвардию” с нами смотреть, молодость вспомнишь». Она даже головы в сторону телевизора не повернула:

– Нет, Нюра. Это мы уже проходили. Никакого мне интереса до коммунаров нет — за жизнь насмотрелась.

От смерти спас отец

bogdanovska-2
Сколько маму помню, она всю жизнь лечила людей от разных болезней. Собирала травы, делала какие-то настойки, приговоры, молитвы читала. Она и роды принимала, и «хирургом» была. Я сроду не вмешивалась. Где она этому научилась, у кого — никогда не спрашивала. Между тем, к ней приходили и приезжали отовсюду, особенно с маленькими детьми. Помню, родился у кого-то шестипалый ребенок, так она лишний пальчик отхватила ножницами, марганцовкой ранку залила, лекарство положила — и зажило!

Или вот однажды женщина принесла грудного ребенка, совсем маленького. Никто не знал, что случилось, он орал, как под ножом. Мама женщину предупредила: «Все, что нужно, я сделаю. Сколько потом будет спать — не трогайте, пусть спит». Вынесла ребеночка на зарю, молитвы какие-то прочитала, он уснул. Целый день прошел — ребенок не просыпается. Молодая женщина чуть не плачет:

– Баба Феня, он же с голоду умрет!
— Я сказала — не дотрагивайся! Пусть спит, сколько надо. Он свое выревел.

И действительно, к вечеру ребенок проснулся — ни капризов, ни крика. Мама опять вынесла его на вечернюю зорю, помолилась и отдала:

– Вот теперь корми.

Младенец пососал материнского молока — хворь как рукой сняло.
Так было постоянно…
Чужих детей мама лечила, а своих в молодости не уберегла.

…Родители поселились на станции Гогино. Сначала жили в бараке, как начали рождаться дети, выстроили дом. Все у них было по моде, как положено: две комнаты, баня, рядом небольшой огород. Они хорошо жили. Папа был ласков, на маму никогда не кричал. Но еще до нашего рождения пришла беда — болезнь косила их детей. Родится хороший ребенок, здоровенький. Немного поживет-поживет, потом дифтерией или скарлатиной заболеет — и умирает. Что бы мама ни делала, как ни старалась, уберечь ребятишек не могла. Отец не выдержал — осердился: «Не умеешь ты с детьми обращаться!»

Когда уже мы с Манькой родились, он маме сказал:

– Ну, уж этих я тебе не доверю. Заболеют — сам буду выхаживать.

bogdanovska-1Так и вышло: только мы с Марией заболели, вымазал обеих дегтем, как чертенят. Запах стоял в комнате — не подойдешь! Белье в качке (люльке.— Ред.) все черное сделалось, вонючее. Так ведь выжили! Все дети умирали, а мы остались. Потом еще Петро родился, в 1936 году.

Его Петром назвали неспроста. До нас с Марией у родителей был еще один мальчик — тоже Петя. Мама рассказывала, что ангельский был ребенок, какой-то диковинный. Он родился с зубами, очень рано начал ходить, говорить — всем врачам на удивленье. Пожил недолго. Совсем маленького его теленок забодал — и мальчик умер. Видно, Богу было так угодно — живо ангелочка прибрал. В память о нем младшенького тоже Петром назвали.

Осталась с тремя детьми

После смерти отца нас трое у мамы осталось. Мне было шесть лет, Марии восемь, Петру три с половиной месяца. Дом в Гогино мама продала, купила в Карталах новый — небольшой, три комнатки паровозиком. И мы переехали в город.
bogdanovska-3
Мама устроилась на железную дорогу. Работала заливальщицей буксовых узлов, по двенадцать часов. Дело совсем не женское. Целыми днями приходилось тяжеленные масленки с мазутом таскать, под вагоны подлезать. Все бегом да бегом: грузовой поезд остановится — надо успеть вагоны обойти, буксовые узлы мазутом залить, чтобы смазывались детали. Трудно ей было на этой работе, ноги болели. Как вспомню…

И с нами намучилась, пока вырастила. А все равно работала. Куда нас денешь-то — всех надо было прокормить, выучить.

Вскоре для нее и жених нашелся. Мама говорила, что не собиралась выходить замуж во второй раз. Но почему-то согласилась. Видно, уговорили. Когда сватали, у-у, как жениха нахваливали: «Красивый, здоровенный, говорить горазд». Мужик и вправду был красивый, высокий. А когда сошлись, оказалось — паразит. Все время над нею издевался, избивал ни за что. Однажды так сильно побил, что она две недели в больнице пролежала.

Сам не работал, на маминой шее сидел. С собой привел четверых детей постарше нас. По дому они не помогали. Если мама просила что-нибудь сделать, то в ответ получала: «Нас мать родная не заставляла, а ты хочешь, чтобы мы на тебя работали?!» Всю семью большую она одна кормила: своих троих детей, бабушку и эту четверку с папашей.

Когда началась война, старшие дети отчима Маша и Петро поехали в Киев к тетке. По дороге их эшелон попал под бомбежку, и оба погибли. Ольга и Иван остались с нами. Вообще-то дети к маме хорошо относились. Ольга, самая младшая, с самого начала ее мамой звала. Отец-то на них никакого внимания не обращал. Когда совсем ушел от нас, Ольга сильно плакала: «Мамочка, милая, не бросай нас одних, не прогоняй!»

Шесть лет мама мучилась, никак не могла от этого гада избавиться. Выгонит из дома, а он снова идет: окошко вместе с рамой высадит и залезет. Или подкараулит по дороге на работу, поймает да еще побьет. Мало того, ведь он, паразит, еще женился бесконечно — шесть раз за шесть-то лет, а то и больше! Уйдет из дому будто бы работу искать, а потом до мамы слухи доходят: на этой женился, на той, язви его! Поживет-поживет на стороне — и снова возвращается. Вот ведь горе-то! От черта отмолишься, а от этого бугая никак.
bogdanovska-4
Выгнала она его с милицией, после того как в очередной раз сильно ее избил. По маминой просьбе мужика забрали в армию, отправили воевать. И ничего ему на войне не сделалось! Недолго отсутствовал — и там выкрутился. Вернулся весь при параде: и звездочки на погонах, и слова-то какие знал — «мое почтение» налево-направо раздавал. Куда там… Уж говорить да командовать-то он умел. Из Германии целый вагон добра с собой привез — и мебель, и одежду.

Подъехал к нашему дому и кричит:

– Григорьевна, открывай! Вон сколько у меня добра!
Давай сойдемся!

Мама даже не вышла:

– Мне тебя на дух близ двора не надо! Рада-радешенька, что жива осталась. Уходи!

Подождал-подождал, развернулся и уехал. Привезенное из Германии добро на зерно обменял, зерно смолол — и снова к нашему дому подъезжает. А сани полные мешков с мукой.

– Посмотри, у меня сколько хлебушка-то! Айда, Григорьевна, сойдемся.
– Боже упаси! Наелась я сытехонько, только ради детей выжила.

Он сбросил около порога два мешка с мукой и уехал. После этого, сколько ни кланялся, она его так и не приняла. Когда умер, даже хоронить не пришла. Вот сколько кровушки-то ее попил…

Пожар

Мы с малолетства к труду приучены были. Маме помогали, как умели: назём (навоз.— Ред.) чистили, за скотиной ухаживали, во дворе убирали. Ходили за ней, как мураши — куда она, туда и мы. Это сейчас кажется, что и в двадцать лет дети маленькие. А тогда маленькими только грудные ребятишки считались. Как начал ходить самостоятельно, значит, уже вырос. В шесть лет тем более — не работник что ли?
bogdanovska-6
С утра мама уходила на работу, а мы с сестренкой оставались дома — сами себе хозяева. Да еще какие… Все дела к ее приходу переделаем, воды нагреем. Попробуй-ка что-нибудь не выполнить — мама жару даст. Она от своей работы уставала так, что, едва до кровати добиралась — тут же засыпала. Мы ее жалели, изо всех сил старались помочь.

Придет с работы с ног до головы в мазуте испачканная, фуфайка грязная. А у нас для нее уже все приготовлено: горячая вода, чистое полотенце, кусок мыла. Мама в корыте вымоется, кое-как мазут отмоет. Мыло — не то, что сегодня. Мы сами его варили из падали: скотина умрет, возьмем сало, жир и варим с каустической содой. Запах стоял такой, что за километр лучше не подходить. Но другого мыла в то время не было.

Однажды мы с Марией натворили беды. К маминому приходу собрались, как обычно, греть воду. Керосин поплескиваем на уголь, поплескиваем. Ну, не горит он, и все тут, только шипит. Мы еще подливаем. А он вдруг ка-а-ак выстрелит… Платье на мне в один миг загорелось, волосы вспыхнули, все лицо в огне. От боли я не понимала, что делаю. Почему-то бросилась бежать вдоль по улице. Ладно, Мария додумалась, что нужно сделать: схватила одеяло, догнала меня и одеялом огонь потушила. Иначе я бы вся сгорела. Ведь тело людское как факел пылает.

Мама пришла с работы, Манька ревет. Я сижу на кровати в углу, молчу. Мама сразу почувствовала неладное:

– Ну, что у вас опять случилось?
– Нюрка сгорела,— сквозь слезы сказала Мария.
– Как сгорела?! — переспросила мама. Глянула на меня и запричитала.— Господи, за что мне это?! Ничего у нас без горя не получается!

Лицо у меня затекло, вздулось, глаз не видно. Мама, как пришла в мазутной фуфайке, так обмазученная и осталась — не до переодеваний было. Завернула меня в одеяло, на санки посадила и повезла в больницу. А там народищу полным-полно. Война ведь шла… Помещение маленькое, раненые прямо в коридоре лежат. Без очереди никого в кабинет не пускают. Мама даже спрашивать не стала, всех растолкала:

– Да у меня дочь обгорела!
– Ну и вези ее в морг,— возмутились в толпе.
– Так она еще шевелится. Значит, живая, отхаживать надо.

И прямо на санках завезла меня в кабинет. Врачи посмотрели — серьезное дело: лицо сгоревшее, глаз не видно. Они даже не могли сказать, буду я видеть или нет. Дали какой-то белой мази от ожогов, и мы вернулись домой.

Помню, мама долго потом все лицо мне перышком смазывала, особенно глаза. Постепенно раны стали затягиваться, кожа порозовела. И зрение наладилось: сначала одним глазом начала видеть, а потом, слава Богу, и другим.

Когда пожар случился, как раз приближался Новый год.

– Вот, Нюра,— вздыхала мама,— готовилась выступать Снежинкой, а стала Дедом Морозом.

А мне что? Маленькая была, не понимала. Вся в бинтах, и нисколько из-за этого не расстраивалась. Еще уговаривала маму на новогодний утренник сходить. Она в конце концов согласилась. Посадила меня на саночки и повезла забинтованную в школу на праздник. Так я и простояла возле елки весь утренник — забинтованная девочка с палочкой.

Случилось эта история перед войной, когда я училась в первом классе. Лицо еще долго пятнами покрывалось, наверно, до седьмого класса. Чуть постою на морозе — тут же круги появляются. Думала, замуж из-за этого не выйду, на всю жизнь в девках останусь. Но потом лицо зажило, и никаких следов не осталось.

 

Литературная запись: Татьяна Марьина
Иллюстрации: Владимир Витлиф

 
Читайте еще публикации по этой теме:
«Вслед убегающим годам» Анны Богдановской: Фуфайка с секретом
 
 
 

Понравился материал?
Помоги сайту!
Яндекс-кошелек  
Яндекс-кошелек: 41001701513390
WebMoney  
WebMoney: R182350152197
Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram