Бизнес и Культура

Жизнь людей. Художник (часть 3)

 Текст  

бк продолжает публикацию отдельных глав из книги Юрия Шевелева «Жизнь людей». Том 1. (Диалог-холдинг, 2008), первой в одноименной серии «ЖЛ», которая пишется со слов живых людей, рассказывающих о своей судьбе в контексте исторической эпохи…

Условная разница

Фрагмент картины "Сцена в тюрьме" Франсиско Хосе де Гойя

Фрагмент картины «Сцена в тюрьме» Франсиско Хосе де Гойя

В андроповское время я оказался в заключении. Взялся делать объект, заключил договор, но работать не стал, и получилось что-то вроде мертвой души. Кроме меня оказалось еще несколько человек, таких же мертвых душ, за которые директор объекта ежемесячно получал деньги. Время было суровое: любая зацепка – преступление против государства. В тюрьме делать нечего. Тупое времяпрепровождение, тупое. Вначале не находил себе места, потом привык. Год и шесть месяцев. Зэки говорят: не полтора года, а год и шесть.

Дело закрутилось после одной пьяной драки, когда теплым майским вечером меня с разбитой и кое-как забинтованной головой привезли в КПЗ. За моей спиной закрылась дверь камеры, и я разглядел в полумраке одного человека. Он спросил: «В первый раз?» – «Да». – «Ложись на нары, в ногах правды нет». Чуть погодя он добавил: «Запомни, если хочешь выжить, – не верь, не бойся, не проси». Больше он не сказал ни слова, а через два дня его увели с вещами. Мне было тридцать два года, но я впервые услышал эту лагерную мудрость. Да и не только лагерную.

Утром меня увезли в больницу и наложили девять швов металлическими скобочками. Потом мне довелось видеть, как такими скобочками зажимали порезанные зэками вены, когда медики уставали их зашивать. Из больницы меня вернули в КПЗ и уже днем вызвали к следователю. Он писал протокол и спрашивал усталым голосом: «Кто такой, где и когда родился, где проживаю?..» Мне было предъявлено обвинение по статье 144 «Воровство» – якобы украл какой-то фотоаппарат. Но я абсолютно ничего не помнил, потому что был сильно пьяный. И как бы между прочим, следователь спросил меня о моей работе в детском саду. Я честно признался, что не работал. Больше вопросов не было.

Всего в КПЗ я провел больше недели, пока не сняли швы, а потом меня забрали в автозак и отправили «на тюрьму». В десять вечера я вошел в одиночную камеру и сразу получил передачу. Понял – от мамы. Шконка ничем не застелена. Неуютно, холодно, уснуть так и не смог. На следующий день услышал радио, знакомую передачу «Рабочий полдень». Понял: 12.30. Вскоре открылась дверь и меня под конвоем отвели в другую камеру, где было человек пятьдесят. Кто-то спросил про статью и срок. Я ответил. По «понятиям» 144-я – нормальная статья. Позже я наблюдал, как осужденный по 120-й статье за растление малолетних жил около параши. Печальная история.

В камере не было свободного места. Общество делилось на три категории: воры, мужики и фраера. Я пошел к мужикам и вошел в их «семью» – это когда несколько человек договариваются делить между собою все получаемые с воли посылки. Так было легче выжить. Четыре месяца меня никуда не приглашали, казалось, что вообще забыли о моем деле. Наконец, вызвали с вещами и перевели в спецкамеру к двум «хозяйственникам». Прошло еще три месяца – никаких следственных действий и допросов. Старшие товарищи посоветовали остаться на тюрьме художником, так как по остающемуся мне сроку лучше вообще не идти на зону. Больше, чем год и шесть мне не дадут, а половину срока я уже просидел под следствием.

Я стал работать тюремным художником. По заказам администрации писал пейзажи и натюрморты. Художников набралось шесть человек, в основном «хозяйственники». Постепенно я научился делить людей на врагов и остальных. Администрация не в счет – работа у них такая. А врагами были «стукачи». Мои картины вывозились из тюрьмы, а потом через вольных я получал сидора с продуктами и по особой системе проносил их в художественную мастерскую-камеру. Благодаря жесткой дисциплине и нашему вожаку, все было нормально, хотя шмоны случались нередко. Однажды на мой день рождения удалось занести в камеру бутылку водки. На другой день меня вызвали в оперчасть – я все отрицал. А вскоре от нас один ушел, осталось пятеро. Мы доверяли друг другу, насколько это было возможно. Но там же в неволе я встретил Друга, с которым крепко связал всю свою жизнь.

Через девять месяцев после моего заключения в тюрьму состоялся суд. Как и рассчитывал, я получил год и шесть по статье 144, часть 1. Ближе к концу срока меня несколько раз допрашивали по договору, который я заключил с директором детского сада. Сокамерники шутили: «Ты, наверное, специально совершил легкое преступление, чтобы уйти на дно и скрыть более тяжкое». Через пару лет после освобождения я снова оказался в неволе и провел два года в ЛТП для ранее осужденных. Но воля-тюрьма – разница условная. Законы жизни – одинаковые, понятия – одинаковые.

Подписывайтесь на обновления сайта «Бизнес и культура» в соцсетях!

new-ikonka-facebook-44x44.png
new-ikonka-twitter-44x44.png
new-ikonka-youtube-44x44.png
new-ikonka-instagram-44x44.png
new-ikonka-google-plus-44x44.png
new-ikonka-vk-44x44.png

Сочетание несовместимого

Фрагмент московской "Стены Цоя"

Фрагмент московской «Стены Цоя»

Я жил в Советском Союзе, в котором существовал определенный политический режим, и надо было к нему относиться лояльно, следуя установкам партии и правительства. Я слышал о диссидентах, об альманахе «Метрополь», где себя выражала тогдашняя культурная элита. Уже появился самиздат с материалами о первой половине века, о нашем непредсказуемом прошлом, особенно о сталинизме. Но официальная власть клеймила отщепенцев, диссидентов, предателей социалистических идеалов. А я оценивал по творчеству. Какие были имена: Мандельштам, Есенин, Цветаева, Блок, Черный, Северянин, Хлебников, Лентулов, Шагал, Малевич. Когда много поэтов, людей искусства разных направлений, разного толка – это здорово! Вот когда их много, когда много всего – родится самое настоящее искусство.

У меня не было откровенно враждебного отношения к режиму. Я воспринимал так: человек на Олимпе – царь. Я знал, что с гибелью Мандельштама, с гибелью других поэтов Серебряного века, живописцев, мастеров театра и кино у нас погибла культура. Никита Хрущев тоже ведь царь, но куда ему до Романовых, культурнейших людей. А еще очень сказался отрыв от мирового искусства. Невозможно искусство в одной отдельно взятой стране. Это вырождение. И Ленина я не воспринимал святым. Я читал труды князя Трубецкого по иконописи, о святости на Руси, читал Николая Бердяева о нравственном разрушении в связи с приходом Ленина к власти. Тогда не все понимал, а сейчас вижу, насколько был прав Бердяев. Культурная преемственность оборвана, утрачена. Искусственно созданные ценности остаются искусственными.

В восьмидесятые годы стали рушиться кирпичики, фундамент советской конструкции. Ослабли идеологические тиски. Я это понимал по отношению к живописи. В Москве на Малой Грузинской открылась галерея современного искусства «Марс». Теперь мастера могли сами выставить свои работы для экспозиции и продажи, а Союз художников быстро терял свою значимость. Раньше от него что-то зависело: предоставление мастерской, творческие поездки, летние и зимние дачи, обеспечение заказами. Теперь же художник мог договориться непосредственно с заказчиком и выполнить необходимую работу за наличные деньги. На Арбате свободно продавались картины без всякой посреднической организации. Возникли различные новаторские театры, студии. Появились смелые постановки, по-своему прочитанные режиссерами пьесы. Олег Янковский впервые сыграл богоподобного Ленина без грима.

В конце семидесятых я впервые оказался в Москве на практике в Строгановском училище. Старый город я хорошо представлял по рассказам Гиляровского, по фильмам, живописным полотнам, фотографиям. И вот, наконец, увидел столицу, и мне показалось, что московскую архитектуру никто не ломал, просто в городе возникли другие отношения между людьми. Потом я прокатился в Ленинград, но он оставил не такое теплое впечатление. Очень правильный город, правильнее Москвы по архитектуре, по образу жизни. Но Москва от этого в выигрыше.

При Горбачеве мы с другом открыли художественно-отделочный кооператив «Возрождение». Исполняли заказы на отделку интерьеров. Это уже была перестройка, самостоятельная хозяйственная деятельность – «процесс пошел». Художники сами искали заказы, а худфонд наворачивал свои проценты, да еще резко повысилась арендная плата за мастерские. Многие ушли работать в свои квартиры, на кухни. Внешняя среда становилась все более сложной, запутанной, нервной, эмоционально неустойчивой. Но по большому счету страна меня не волновала. Я почувствовал себя художником.

И в начале девяностых решил отправиться на Дальний Восток. В разных местах выходил из поезда: Красноярск, Хабаровск, Уссурийск, знакомился с местными художниками, ехал дальше. Эскизы не делал, самое лучшее – память. Она потом возвращается уже в конкретном виде. Приехал во Владивосток. Там понял: надо в Москву. Приехал. Материально стало очень трудно. Столица дорогая. Начались гайдаровские реформы. Меня поразило обилие английского языка. И на центральных улицах, и на периферии, кругом-кругом стоят рекламные щиты и висят растяжки именно на английском, а почему-то не на русском языке. Откуда-то из-за бугра в Москву пришли деньги, она была вся в строительных лесах, затянута сетками, кругом грязь, нечисть…

Малая Грузинская, Сущевский вал, выставки современного искусства. Ходил, смотрел. Поразило концептуальное искусство: пятнадцать-двадцать работ, черное стекло, закрашенное изнутри и вставленное в раму. Внизу табличка: «Куинджи. Березовая роща, освещенная солнцем». И другие подобные. Читал названия и смотрел на черное стекло. По идее, у меня вроде должны возникнуть ассоциации с березовой рощей. Другой пример – умывальник: стойка, сверху раковина, хромированный кран. Все одето в джинсовый костюм. Художник специально сшил костюм для умывальника с массой карманов и принадлежностей джинсового стиля. На раковину надета джинсовая куртка, на стойку – штаны, хромированный кран торчит как нос. Это – кич. Сочетание несовместимого. Такого рода декоративно-прикладное искусство. Мне понравилось.

На Старом Арбате расплодились разные магазинчики – и академического плана, и ретро, и авангард. В них продавались ремесленные поделки и подлинные произведения искусства. На втором этаже книжного магазина прямо в кафе устраивались выставки. Я часто приезжал на Арбат, там сидеть особо негде было, все какие-то развалины, фонтанчики, палатки, море живописных картин, заборы, расписанные в стиле граффити, стена Виктора Цоя, молодежь с гитарами, небольшие оркестры, музыка самая разная, стихи, хаотическое перемещение из одного круга в другой…

Продолжение следует…

Текст: Юрий Шевелев

 

Читайте также
Проект «Книжная лавка»
и архивы спецпроектов:
Проект «Беседы с Алексеем Казаковым»
Проект «Весь И.С. Бах»
«Арт-проект»

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам!

f
tw
you
i
g
v