Бизнес и Культура

Жизнь людей. Ротный (часть 3)

РАСПЕЧАТАТЬ СТАТЬЮ...

Читайте:
Страницы книги «Жизнь людей»: Ротный

Горячий снег Арианы

Международный Кандагарский аэропорт (Ариана). Здание, билетные кассы, залы ожидания. Восьмидесятые годы двадцатого столетия. Из архива Юрия Ганина

Международный Кандагарский аэропорт (Ариана). Здание, билетные кассы, залы ожидания. 80-е годы XX в.
Из архива Юрия Ганина

Я приказываю двум пулеметчикам прикрывать отход группы, остальным – двигаться к подножию другой высотки на позицию группы прикрытия. Контуженого офицера подталкиваю вперед, он все понимает и бежит куда надо. Следом по одному устремляются бойцы, пулеметчики зорко следят за духами. Духи нас не замечают за своей душевной перестрелкой с первым батальоном. Ах, как легко и быстро бежится обратно. Уже закатившись за склон, я шепотом кричу пулеметчикам, чтобы отходили, теперь мы их прикроем. Успели вовремя.

Полтора десятка духов спускаются к ручью. Мертвая зона, первый батальон их не видит. «Вертушки» улетели, стрельба затихает. Мы прокрадываемся сквозь заросли кустов. Где-то наверху – наша группа прикрытия, а в стороне – выносной пост духов. Как бы не напороться на него! Пока нас никто не видит. Зато духи от ручья что-то сообразили и поперли по нашим следам. Понимаю: чем мы выше заберемся, тем лучше их встретим. Слева по склону в кустах кто-то шевелится. Шаги по снегу, один человек. Слышно, как он замер и присел. Я жду. С правой стороны на склоне вся наша группа продолжает движение. И вдруг мы напарываемся на укрепление выносного поста, но в нем только один дух. Увидев наши страшные рожи, он растерялся от неожиданности, затрясся и не успел поднять автомат…

Мы оглядываемся, ждем, откуда ударит пулемет. Чисто. Похоже, духи утащили его наверх, чтобы бить по «вертушкам». Подстреленный дух трясется в агонии, стараемся на него не смотреть. Занимаем круговую оборону. Тут же решаем, как встретить преследователей. Скручиваем ненужные «бесшумки», уже всласть пошумели, как на хорошем кабульском базаре. Затаились, ждем духов, а вот и они. Встречаем дружным залпом автоматов и двух пулеметов. Стрелять удобно, духи шли кучно и так же кучно покатились вниз.

Мы еще чуток подолбили по ворочающимся телам и замолчали. Уа-ууу! Аа-аыы! Ыхы-ырр! – в смертельной агонии стонали и хрипели раненые. Мы переглянулись с кривыми звериными ухмылками. Война – большое преступление, состоящая из вот таких «малых» эпизодов. И у нас, и у духов нет выбора, и мы, и духи были солдатами и выполняли простую команду – убивать врага. Над убитыми стал подниматься пар. «Ал-лах Акба-аар!» – опять понеслось над укрепрайоном. «Ну, щас нам дадут пи…лей», – промолвил коллега. И тут же со сторожевой горы ударил сплошной огонь по всему нашему склону. Пули косили кусты, елочки. Укрылись, кто как мог.

Одного разведчика шальной пулей ранило в ступню. Он молча расшнуровывает берц и бинтуется. Нас не видят, просто долбят над уничтоженным отрядом духов. Это хорошо. Выхожу на связь: «Гроза, я – Маяк, мы где-то под вами, не перепутайте нас!» – «Маяк, я – Гроза, вас понял, не ссыте, не перепутаем. Мы вас слышим, но пока не видим, как обстановка, прием?» – «Гроза, я – Маяк, уничтожены две группы духов, у нас двое 300-х (раненых). Перед нами в прямой видимости укрепрайон. На сторожевой горе ДШК, минометы и около сорока автоматов. Остальные духи рассредоточены справа и слева. Как понял, прием?» – «Маяк, я – Гроза, вас понял, выводите 300-х. Остальной группе занять позиции и до нашего подхода держать бой, конец связи…»

Ну, братва, поехали! Каждый выбирает себе цель и сосредоточенно ведет огонь по сторожевой горе. Гора огрызается мощным ответным залпом, но в никуда. Духи опять начинают «аллах-акбарить», потом из громкоговорителя доносится русская речь с пуштунским акцентом: «Шурави солдат, сдавайся! Обещаем жизнь, «Красный крест», горячую кашу, теплую постель и живую женщину. Шурави солдат, сдавайся!» Самый молодой среди нас (в армии с семнадцати лет, специально сам себе переправил дату рождения) поворачивается и улыбается: «А чо, парни, два последних предложения мне нравятся, может, сдадимся?»

Нас разбирает смех. Студент (потом он погибнет, подорвавшись на мине), по возрасту старше нас всех – его отчислили с третьего курса МВТУ за брошенную из окна общежития бутылку – объясняет молодому горькую правду жизни: «Ты-то сдашься, а духи тебе сразу отрежут яйца. И тебе, малец, женщина уже не понадобится. Сам для них будешь как женщина». Мы дружно гогочем над растерянной физиономией юноши (через полгода духи пристрелят парня в грудь, но он выживет).

Вдруг замечаем, как снизу справа заходят к нам духи – солидный отряд. Ведут себя умело, профессионально, передвигаются перебежками, используя рельеф местности, держат между собой нужную дистанцию. Та-ак, опять засосало под ложечкой. По их одежде и снаряжению видно: это не какие-нибудь кишлакские добровольцы и племенные отряды самообороны, а, похоже, пакистанские малиши, из которых «Черные аисты», исламский спецназ (воюющий по всему миру), черпают себе резерв. Эти ребята воевать умеют, лучше бы их близко не подпускать. Обкурившись, они могут бежать в атаку без остановки, стреляя на ходу. Но нам удается очередями отсечь их от нашего склона.

Они залегают, вычисляют нашу позицию, предметно пристреливаются и корректируют огонь со сторожевой горы. Он становится все плотнее и кучнее. Мы напряглись. Так и есть: по нам заработал крупнокалиберный. Одной его двенадцатимиллиметровой пули достаточно, чтобы оторвать руку, ногу, голову или при попадании в живот вывернуть наружу кишки. Неподалеку пуля из ДШК ударила в ствол молодого кедра и отбросила его от основания. Мы продолжаем отсекать малишей и пристреливаемся к горе. Но духам удается плотным огнем прижать нас к камням.

Одновременно бой разгорелся по всему укрепрайону. Духи дали прикурить первому батальону и отбросили его за гребень. Я выхожу на связь: «Я – Маяк! Гроза, ответь, нужна огневая поддержка, где «крокодилы»? Пусть поддержат нас ананасами (авиабомбами)». Остерегаясь огня, «вертушки» заходят над горами и бьют издалека неуправляемыми реактивными снарядами. Это чуток помогает, но ненадолго, и мы меняем позицию, поднимаясь еще выше.

«Я – Маяк! Гроза, вызывайте «стрижей»! Нужен удар по сторожевой горе. Как понял?» – «Я – Гроза! Маяк, вас понял, «стрижи» на подходе!» Мы продолжаем перестреливаться с малишами, видим их отчетливо, между нами около семидесяти метров. Они уволакивают раненых и убитых, их сменяют другие. Заговорила рация: «Я – Гроза! Маяк, дайте координаты для атаки!» Мы даем координаты и сами оказываемся в зоне поражения бомбового удара – до позиций душманов меньше ста метров. Первый батальон на высотах слева обозначил себя оранжевыми дымами, чтобы наша авиация не бомбила их позиции. А нам обозначаться нельзя, чтобы не попасть под прямую наводку духовских гранатометов.

Через Грозу прошу «стрижей» зайти к нам со спины, они коротко просят: «Укройтесь!» Кричу пацанам, чтобы немедленно прятались. Стрельба вдруг затихает. Мы ждем, не сводя глаз с малишей. Бесшумно упали и пронеслись по земле две острые тени – на сверхзвуковой скорости прошли «стрижи». Пространство над горами взрывается объемным хлопком от рева реактивных двигателей. Я мечтаю провалиться сквозь землю.

Томительные мгновения… вон они, четыре «бочки» (кассетные бомбы), несущиеся сверху на сторожевую гору. Не долетая до вершины, «бочки» раскалываются, и из них равномерно по всей поверхности горы и по склону рассыпается горохом ворох разрывов. Все замерло. Тишина режет уши. До нас доносится пыль и гарь от разрывов. «Стрижи» – это пилоты-снайперы экстра-класса. Они всегда бьют в точку. Но опять слышим: «Аллах Акба-ар!» На сторожевую горку влетает чумная толпа духов, меняя убитых и раненых. И с новой силой они долбят по нам из всех стволов. А снизу справа опять заговорили автоматы малишей.

Снова прошу пилотов подкинуть «огурцов» и «бананов» (управляемые бомбы и ракеты). «Укройтесь!» – шипит в ответ станция. «Пацаны, бомбы и ракеты, ховайся!» – опять ору я. А куда, если после атаки «стрижей» радиус поражения двести метров? Но жить захочешь – как ящерица вползешь в любую трещину. Опять стреловидные тени скользят по склонам. Только бы не промахнулись! Только бы не по нашей горе! Ой, как сосет под ложечкой… Все инстинктивно вздрагивают от запоздавшего реактивного рева. Я зажимаю руками уши, приоткрываю рот, чтобы не лопнули перепонки. Вот-вот будет удар. Гляжу на позиции духов, стрельба стихла, они тоже уши прижали – знают: штурмовики так просто в пике не заходят. Даух-даух! Как будто небо раскололось. Над вершиной сторожевой горы поднялся огромный пылевой гриб, закрывший небо. Взрывная и сейсмическая волны трясанули нас, как хомячков в клетке пьяного хозяина.

С неба посыпалась всякая требуха, камни, ветки, обломки стволов деревьев. Землю накрыло пылевое облако. Постепенно пыль рассеялась – у сторожевой горы исчезла вершина. Ее разворотило и снесло мощным фугасным взрывом. В эпицентре погибли все духи. Мы, отплевываясь от пыли и гари, тупо взирали на окружающую среду. «Так-так-так» – подал голос мелкий пулеметик из развороченной горы. На душе полегчало: это куда лучше, чем крупнокалиберный. Юнец опять забалагурил: «Жаль, не успели сдаться, как бордель прикрыли». Наконец, первый батальон, проявив мужество и героизм при выполнении интернационального долга, начал мощно и слаженно добивать духов минометным и автоматно-пулеметным огнем. А сверху над нами заговорили знакомые снайперские винтовки и автоматы из нашей группы прикрытия, они прицельно добивали малишей и тех, кто еще ворочался на сторожевой горе…

Груз 300

rotniy3-2

На войне, как на войне, поэтому мне пришлось убивать. Это было проще пережить, когда наши минометы или артиллерия накрывали скопление противника. А смерть человека от собственного выстрела неизгладимо врезается в память. Перед боем всегда жутко. Начинается стрельба – и страх уходит. Предельное напряжение, мощный выброс адреналина, азарт, злость, от которой закипает кровь. Выбор несложный – либо ты убьешь, либо тебя. На войне человек обнажается полностью. Случалось, что вчерашние герои не выдерживали напряжения и в кратчайшие сроки превращались в наркоманов. Их приходилось спасать, например, сажая в глубокую яму с решеткой над головой. Бедному бойцу давали только воду и немного хлеба. Начиналась ломка, он превращался в зверя – страшно орал, грозил всех убить, просил чем-нибудь ужалиться, что-то курнуть. Бывало, у бедолаги находились спички, и он умудрялся из стен земляного колодца выковыривать жучков, жечь их и дышать этим дымом – чем зеленее жучок, тем больше кайф! Через пару недель несчастного вытаскивали, отмывали, брили и в относительно приличном виде отправляли домой в Союз.

А я сам себе запретил наркотики. У нас в бригаде наша рота вообще была как своеобразная «группа здоровья». Мы не курили анашу, не кололись героином и назло мировому империализму усиленно занимались физической и боевой подготовкой, а в счастливые дни отдыха пили брагу, афганский самогон «Шароп» и, если повезет, водку. Так мы укрепляли свое здоровье и воинский дух. А боевая экипировка разведчиков вызывала зависть не только рядового состава бригады. Мы всегда обновляли свой «гардероб» трофеями от лучших военных кутюрье, одевавших наших противников. На операции мы ходили в кроссовках и в трофейных горных кожаных полуботинках, облачившись в маскхалаты и горные камуфляжи. Всю боевую амуницию каждый боец подгонял сам для себя.

Как-то мы попались на глаза командующему 40-й армии. Он удивился: «Что за банда оборванцев?» – «Это для удобства в тылу у врага», – дерзко оправдывался наш командир. Вообще, дерзость являлась одним из главных критериев при отборе в спецподразделения ВДВ. Пополняя состав новыми бойцами, офицеры учитывали мнение коллектива: «Ты бы пошел с ним в разведку, нет или да?» Ценились смелость, физические данные и адекватность именно в боевых, в стрессовых условиях. Но в обыденной жизни с такими орлами не соскучишься. Зато у нас при «постоянной занятости» за три года погибло тринадцать человек, а в других ротах десантники теряли порой до двадцати человек в одном бою.

Смерть всегда была рядом, даже в надежно защищенных местах постоянной дислокации. Однажды под Ургуном мы готовились к бою, и я уже закончил рыть для себя укрытие на гребне горы, когда командир направил меня к подножию горы в ущелье, где разместилась минометная батарея. Совсем молодой сапер, оказавшись рядом, попросил разрешения занять мое укрытие. А к вечеру духи начали артобстрел этой высотки. Минометчики из ущелья отстреливались из минометов, пытаясь помочь бойцам, окопавшимся наверху.

Уже наутро получили приказ вернуться на вчерашнюю высотку, чтобы спустить убитых и раненых из первого батальона. Поднявшись туда, я встретил знакомого бойца Озерка. Всегда веселый здоровяк смотрел на меня усталыми, пустыми глазами. Погибли трое: старший лейтенант из третьей роты, дембель из второй роты и тот самый сапер, занявший мое укрепление, вместо которого зияла воронка после прямого попадания снаряда. Беднягу сапера взрывной волной отбросило в кусты. Мы его вытащили и положили рядом с другими трупами. Тело юноши было сплошь порублено осколками. Лицо спокойное, серые глаза, прищурившись, смотрели в небо, снег, припорошивший глазницы, не таял. У меня похолодело в яйцах. «Давай, дружище, поменяемся судьбою, махнем не глядя, как на фронте говорят». Так и мы с сапером махнулись судьбою не глядя.

Я неоднократно встречал «груз 200». Как-то мне пришлось разгружать два борта с трупами бойцов первого батальона. Почти все были убиты снайперскими пулями в голову. Среди тел погибших я нашел одного живого. Звали его Мордвин. Крылья смерти слегка приласкали и меня. Я уже много раз видел чужую боль и чужую смерть. По возможности старался как-то помочь раненому – остановить кровь, вколоть промедол, доставить санитарам, вызвать вертолет. Но почему-то все подобные случаи воспринимал как киношные истории. Я был уверен, что меня-то это никогда не коснется! А когда ранили самого, в одно мгновение понял: и моя смерть рыщет где-то неподалеку. Мы с ней посмотрели в глаза друг другу в том памятном декабрьском бою под Алехейлем.

Очнувшись после атаки «стрижей», вновь активизировались преследующие нас малиши. Стреляли не так плотно как раньше, но прицельно. Мы тоже берегли боеприпасы – было непонятно, сколько продлится бой. Уходим от преследования вверх и расползаемся. Я занимаю крайнюю левую позицию. На сторожевой горе духи открыто собирают трупы: они своих погибших не бросали. Мы накрываем их огнем – падает один трупонос, второй. Оттуда опять заработал по нам пулемет.

Спрятавшись за камень, я стреляю по ползущему на горе духу, который тащит на себе тело товарища. Пристрелялся по цели, замечаю: больше никто никуда не ползет. Вдруг у меня самого под носом чиркнули по камню пули. Неужели первый батальон опять путает нас с духами? И тут с диким истеричным криком слева из кустов на меня вываливается душара, хаотично стреляя из автомата. Я резко откидываюсь назад и разряжаю в его грудь половину магазина. Тело духа буквально остановило автоматной очередью, он упал, его тело отбросило обратно в кусты. И тут уже я закрутился волчком от страшной боли: «Ааа-бляя! Ууу-сууки! Пидоры!» Мне будто ломом саданули по левой ноге. Из колена вырвало кусок мяса, а из открывшейся раны стала буквально выпрыгивать кровь.

От болевого шока ничего не могу понять. Как заведенный, продолжаю стрелять по горе, дико рыча от боли. Откуда ни возьмись, подпрыгивает сапер (видимо, сверху нам послали подмогу) и, подхватив меня, кричит: «Сержант, тебя зацепили, тебя зацепили! Где жгут?» Тут же рядом плюхается Игорек, достает жгут и туго перетягивает ногу выше колена. Кровь перестает прыгать из раны и просто сочится в штанину. Я мычу: «Давай промедол!» Мне вкалывают две ампулы, немного прихожу в себя. Левой рукой сжимаю цевье автомата, правой достаю индивидуальный пакет, рву его зубами и бинтуюсь: «Все, бля…, я – груз 300!» Мне надо, не обременяя группу, самостоятельно выползать к своим.

«Здум-здум-здум!» – заговорил очнувшийся на горе крупнокалиберный пулемет. Игорь прыгнул на меня и прижал к земле. Залегли. С другой стороны усилилось автоматное троканье. Я тихонько сгибаю и разгибаю колено. Похоже, кости на месте. Потихоньку встаю и делаю острожные шаги наверх. Игорь рядом и сечет все вокруг. В горячке я ускоряюсь и захожу в кусты, где лежит стрелявший в меня дух. Вижу его лежащим лицом вниз, спина в красных лохмотьях вздрагивает в предсмертной агонии. Я переступил через тело и полез дальше наверх. Острая боль ушла, осталась ноющая. В целом терпимо. Где ползком, где «перехромками» добрался до скального выступа. Духи уже пристрелялись ко мне, а я никак не мог взобраться на выступ – из-за потери крови не было сил. Генка орал с ближней высотки, но понял, как я ослаб, и сам рванул ко мне сверху. Он кубарем летел вниз и дико матерился, а вокруг него взметались фонтанчики снега от пулеметных и автоматных очередей…

Я уже мысленно простился с другом, когда услышал над головой: «Хватай ремень». Он вытянул меня за выступ скалы. Позиция оказалась очень удобной для боя: все отлично просматривалось, кусты и деревья не мешали. Как в ласточкином гнезде. Я увидел справа внизу, как душман в темной куртке, высунувшись по пояс из арыка, кричал своим на горе. Наводит на нас, сука. Его бородатое лицо сверкало белыми зубами, по ним я и прицелился. После первой очереди он спрятался на дно ручья. Я сменил магазин, воткнув рожок с «трассерами», навел автомат и стал ждать. Дух опять вылез и стал кричать. Я повел серебряную очередь «трассеров» к орущему рту. Братишка «калашников» не подвел – духа отбросило назад. Широко взмахнув руками, он ударился спиной о другой берег ручья, осел и замолчал навеки.

Рядом грохотал Генкин автомат. На меня сыпались его гильзы. Сверху и внизу наши пацаны били короткими очередями. Шла работа. Меня заинтересовал пулемет, который оживился на сторожевой горке. Я даже сумел разглядеть, что он бьет из-под вывороченного взрывом дерева и, похоже, это китайский ПК-7,62. Целюсь под дерево, но нога уже налилась свинцом, я начинаю выпадать. Генка командует: «Хорош геройствовать, давай наверх! Эй, хлопцы, прикройте, мы поднимаемся!» Наши уплотняют огонь. Генка выталкивает меня вперед и ползет рядом. Сверху сбегает Хохол, подхватывает меня и быстро тащит в гору, а Генка катится обратно на боевую позицию, в ласточкино гнездо.

Оказавшись на вершине, я пополз сам, но перевалить за гребень горы не давала высокая скальная стена. Пока полз, две пули глухо тукнули перед головой. Я в страхе замер, напрягся, пополз еще быстрей. Хохол лег передо мною: «Быстро залезай на спину!» Я наползаю сверху, хватаю его за плечи. Хохол орет: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать». Встает со мною на спине и бежит вдоль по склону, до проема в скале. Успеваем вовремя. Упав за хребтом, мы слышим свист пулеметной очереди. Радостно смеемся… Но тут же я жутко захотел пить: «Хохол, забери мои магазины, тебе пригодятся, отдай мне свои пустые». Мы разменялись рожками. Паша, наш молодой, но уже настоящий разведчик, собирает группу молодых солдат первого батальона. Меня укладывают на плащ-палатку для транспортировки к «вертушке». Паша с автоматом на изготовку вел группу. По группе стали стрелять снайперы. «Не стоять! Вперед, только вперед, иначе превратимся в мишень!» – кричал Паша, и я, теряя сознание, видел искаженные от страха мальчишечьи лица…

На мгновение пришел в себя, увидел склонившуюся надо мной черную бороду. Понял: дух! Дернулся за гранатой и получил резкий удар в лоб. Потом мне рассказали соратники, что я просто не узнал таджимона (нашего ротного переводчика с пушту и фарси, который менял мне повязку) и чуть было не взорвал всех последней гранатой. Бедные ребята, какого страха они натерпелись, но ведущие группы – вначале Паша, затем Пархом – были безупречны. Да еще под прицельным огнем духовских снайперов. Герои! Все остались целыми, а меня благополучно, но уже почти в бессознательном состоянии, погрузили в специально вызванный вертолет. Уже в воздухе я дал себе слово, что вернусь к ним, к моим боевым друзьям, и мы уйдем на дембель все вместе.

В полковом госпитале хирург сразу попытался отрезать мне ногу. Я вовремя очнулся, возмутился и не дал. Меня отправили в Кабул. И там я еле-еле избежал ампутации. Та же история в Ташкенте – снова не дал. Под скальпель хирурга я не лег, но согласился лететь на «скальпеле» (санитарный самолет Ил-76). В подмосковном Подольске, на свое счастье, я попал в руки знаменитого военного хирурга. Он пообещал поставить меня на ноги, если соглашусь на применение нового препарата. Согласился.

Началось интенсивное лечение: мое тело покрылось пятнами, как у леопарда, до предельных значений поднялось артериальное давление, возникло состояние бешенства. Хирург приговаривал: все нормально, терпи-терпи. И действительно, моя нога из высохшей костлявой палки стала оживать, наполняться силой. Через две недели меня заставили бегать по этажам. О ранении напоминал только сочащийся свищ. Врачи объяснили, как мне удивительно повезло: в подавляющем числе случаев при попадании пули в кость она расщепляется, и конечность ампутируют. Но у меня пуля скользнула мимо суставной сумки в колене и прошила кость бедра ровно посередине, оставив аккуратную дырочку. Правда, она порвала артерию, и я мог умереть от огромной потери крови. Беда еще и в том, что в Кабуле и Ташкенте мне не сделали необходимое переливание крови. Дело не в злом умысле, а в недогляде: медики физически не справлялись с огромным количеством раненых.

Продолжение следует…

 

Читайте:
Страницы книги «Жизнь людей»: Ротный

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.