Бизнес и Культура

Жизнь людей. Ротный (часть 5)

Читайте:
Страницы книги «Жизнь людей»: Ротный

Сегодня нашу роту не тревожат, вчера был бой…

Операторы А. Зайцев, С. Ульянов. Вывод ограниченного контингента советских войск из Афганистана. Колонна советской бронетехники проходит по мосту через р. Пяндж. Таджикистан. 1988. РГАК

Операторы А. Зайцев, С. Ульянов. Вывод ограниченного контингента советских войск из Афганистана. Колонна советской бронетехники проходит по мосту через р. Пяндж.
Таджикистан. 1988. РГАК

А вскоре случилась трагедия. В конце марта на перевале Терра был убит мой боевой товарищ Генка, душа разведроты. Мы на броне сопровождали колонну с матобеспечением и нарвались на засаду духов. Начальник колонны, падла, был бухой. Насмерть испуганный, он дал команду водителю своего бронированного КамАЗа прорываться в бригаду, а сам высунул в щель автомат и стал поливать, куда ни попадя. Шальная очередь из его автомата прошила экипаж нашей боевой машины десантников. Одна пуля попала в руку начальнику разведки Бате и две – в голову Генке. Его быстро перегрузили на грузовик и погнали на бешеной скорости. Он страшно хрипел в агонии и умер на въезде в бригаду.

Убийцу спрятали от нас в офицерском модуле. Ночью я пришел к Бате: «Отдайте нам сученыша». – «А зачем? Им уже занимается военная прокуратура». – «Мы его заколем тихо, как свинью, не волнуйтесь, никто не услышит». Батя, мужик конкретный, сам часто ходил с нами на задания. Он хорошо знал, чем все может кончиться. Здоровой рукой молча достал фляжку и налил два стакана спирта. Я повторил просьбу. Он заорал: «Молчать! Пей! Это приказ!» Я взял стакан: «За Генку!» Мы замахнули, градом брызнули слезы – спирт был чистяк. Рота пила сутки, и нас не тревожили. В этот день мы не могли смотреть друг другу в глаза. А того урода утренней вертушкой отправили под конвоем в Кабул. У Генки остались мать и сестра.

Дембель у меня пришелся на начало мая восемьдесят пятого. Командир построил роту, идем долбить очередной караван. Как обычно, все вооружены до зубов, и только мы, восемь дембелей, стоим в парадках, у нас в руках вместо автоматов кожаные чемоданчики-«дипломаты». Ощущение сложное, непривычное. Командир объявил нам благодарность за «безупречную службу» пожал каждому руку, мы попрощались без соплей и пошли на «взлетку». Рота улетела долбить караван, а мы домой в Советский Союз.

Прилетели в Ашхабад. Дальше пересаживались на свои поезда. На железнодорожном вокзале устроили долгое прощание. Накупили водки, закуски, устроились в углу, чтобы никому не мешать. Менты нас не беспокоили. Окружающие все понимали – мы были в парадной форме, со всеми своими наградами. Пили крепко, поминали погибших. И вдруг в зал ожидания хлынула огромная толпа призывников. Одетые во что попало, пьяные, наглые, злые, совсем-совсем юные. Один из них подошел к нам вплотную, приобнял за плечи моего друга и щелкнул пальцем по его медали: «И ско-ко же она стоит?» – «Скоро, пацаны, сами узнаете. Сохрани вас Аллах».

А у нас впереди вся жизнь – нам-то всего по двадцать лет. После войны мы с однополчанами долго переписывались, пытались узнать, что сталось с теми, кто еще воевал: одни погибли, другие получили тяжелые увечья. От этих переживаний у меня возникли серийные сны. Вот я рою себе окоп, вроде уже выкопал, и вдруг появляются наши вертолеты и обстреливают нас. Прыгаю в траншею, но вместо нее ровная площадка, и мне некуда прятаться…

Или мы ведем переговоры с духами, и тут мой автомат превращается в обыкновенную палку. Притворяюсь, что у меня все в порядке, но всем очевидно – я безоружен. Этот ужас долго меня не отпускал. Никто не хотел попадать в плен к духам. Каждый разведчик берег последнюю гранату для себя. Однажды при уничтожении каравана с оружием мы взяли в плен трех духов. После короткого допроса командир принял решение расстрелять их, чтобы не таскаться с ними по горам. Но тут штаб армии запросил этих пленных к себе. Мне с двумя разведчиками пришлось сопровождать их в Кабул. При тщательном досмотре перед вертушкой я обнаружил у самого рослого духа жуткие фотографии казни советского десантника. Мой товарищ сорвался и стал жестоко избивать пленного, тыча ему в нос снимки, схватился за автомат, но мы успели спасти духа. Пленный оказался важной птицей, и штабные использовали его в своих «разменных дипломатиях».

Память о войне мучила долго. Однажды я шел по городу и вдруг услышал свист падающей мины. Не дожидаясь вспышки разрыва, я кубарем скатился в пыльную канаву. Мина не взорвалась. Тут засвистела новая и опять не взорвалась. Я поднял голову и увидел на столбе скворца. Ах, черт, как он свистел, надрывался. Мимо шли недоумевающие прохожие: что за странный чувак валяется в пыли? Я старался утопить войну в алкоголе, но не мог не думать о прошлом, особенно о погибших товарищах. Даты их гибели заняли свои места в календаре.

А тем временем в прессе уже начали поговаривать, что мы участвовали в неправедной кампании. И до нас стало доходить, что все мы – это забытый, проклятый полк. Я хочу выйти из него и никогда не вспоминать о войне. Война сильно меняет личность. В худшую сторону. Сколько бывших воинов-интернационалистов стали преступниками! Так было и раньше. Добивая фашистского зверя в его логове, наши солдаты имели законное трофейное право грабить. Они захватывали трофеи, добивали раненых, насиловали немецких женщин. Причем немки сами снимали нижнее белье из прагматических соображений – наши рвали его в клочья, а оно было дорогое. Потом победители возвращались домой. Еще одна большая и недоговоренная история. Эшелонов не хватало, войска шли пешком через всю европейскую часть Союза. И тоже грабили и насиловали. Кого-то настиг трибунал. А те, кто вернулся домой, столкнулся с такой безысходностью…

Процесс пошел

Еще в Афгане к нам в роту принесли фотографию Горбачева и объявили: это наш очередной генсек. Почтили память усопшего предшественника. Замполит прочитал лекцию на тему «Король умер, да здравствует король». Впервые увидев фото этого лысоватого парня, я не испытал никаких чувств. Да и вообще к партийным бонзам относился равнодушно. Сам в партию не вступил, пиетета перед политическим руководством страны никогда не испытывал. Горбачева воспринял как очередного сменщика и даже не задумался, что он может как-то повлиять на мою жизнь.

Однажды, уже после армии, я оказался на вокзале в ожидании поезда. По телевизору долго и нудно говорил новый генсек. Поразился, как он меня утомляет. Брежнев тоже любил выступать, но под него хорошо засыпалось. Под Горбачева не уснуть. Он напрягал, говорил эмоционально, вбрасывал какие-то непонятные словечки. Мозги буквально переворачивались. Что значит «перестройка», и что надо перестраивать? Что такое ускорение, гласность? Непонятно.

Тогда я был слишком далек от «процесса, который пошел». При Брежневе люди жили вполне устойчиво и предсказуемо. А с приходом Горбачева стали рушиться внутренние и внешние опоры, появилась неуверенность в завтрашнем дне. В стране происходило что-то непонятное и неприятное. Родители были крайне недовольны. На фоне пышных визитов генсека в капстраны и объятий с вероятным противником возникли проблемы с товарами первой необходимости. Чтобы поддерживать свое скромное существование, людям приходилось выворачиваться наизнанку. Я стал приглядываться: вот Горбачев встречается с людьми – давайте туда-сюда, кооперативное движение, разоружение… Мне он показался пустым, бессильным. Да и вообще мало кто его понимал и поддерживал. Правда, активизировались западные консультанты.

Мы жили своей молодой жизнью. Мои товарищи работали водителями, слесарями, механиками, водопроводчиками, сантехниками, строителями. Кто-то учился. Со временем я стал переосмысливать прошлое. Афганскую войну понимал уже не как исполнение интернационального долга, а как защиту южных рубежей родины. Мы ведь сжигали целые караваны с оружием, громили тайные склады наркоты. Любая война губительна. Но война есть продолжение политики государства. Кто владеет Балканами, владеет Европой. Кто владеет Афганистаном, владеет Средней Азией, капитально влияет на Иран, Китай, Пакистан. Афганистан – точка высокого напряжения, стратегический узел на планете.

В XIX веке его пытались разрубить англичане. И мы не зря туда вошли. Теперь там американцы. У них свои интересы, и дело не в Бен Ладене. Усама им не нужен. Его нет в Афганистане. Скорее всего, прячется в пустынях Невады, где его периодически снимают и показывают, как страшилку. Или – развлечения ради – этого героя нашего времени играет какой-нибудь престарелый актер. Американцы ловко перебирают угольки в очаге напряженности.

Горбачевскую риторику, заигрывание с лидерами стран, входящих в НАТО, я воспринимал как отвратительное проявление слабости. Наверное, можно сотрудничать с сильными мира сего, но при последнем генсеке началась череда безобразных уступок, которые привели к крушению великого государства. Сегодня мы пожинаем плоды тех ошибок. Сталин говорил своим последователям: вы начнете сомневаться, потом вы дрогнете, и шаг за шагом отдадите все завоеванное народом огромными трудами и потерями. Мы дрогнули именно в горбачевское время.

Я работал на тракторном заводе в литейном цехе, платили мало, семью содержал с трудом. Появились первые кооперативы. Мы стали создавать цеха по производству ширпотреба, торговые точки. Строили заборы, гаражи, плели сетку «рабицу», делали бетонные блоки, шлакоблоки. Что-то стали зарабатывать, хотя нас нередко обманывали заказчики. Эту деятельность я не связывал с необходимостью выстраивать рыночные отношения с западными странами. Тем более интегрироваться в пресловутый «общий рынок», которым нас пугали с детских лет.

Наконец, пышным цветом расцвела гласность. Весной восемьдесят девятого случились первые демократические выборы. Меня убили сахаровские выступления на первом съезде народных депутатов СССР. Я их воспринял, как старческий маразм. Да, раза четыре наша рота оказывалась под обстрелом своей артиллерии и авиации. Но то были ошибки пункта боевого управления – никогда нас не пытались уничтожить специально, чтобы мы не попали в плен. Сами в плен не сдавались, хорошо понимая, каким мучениям духи подвергают бойцов спецназа.

Афганский синдром многих подтолкнул в политическую среду. Мы ринулись защищать права ветеранов боевых действий, создавать всесоюзные организации воинов-интернационалистов. Меня избрали в городской совет депутатов. Сразу образовался новый круг общения – руководители города, области, правоохранительных структур. Я относился к ним уважительно, спокойно, без трепета и приседаний. Некоторые стали моими наставниками, познакомили меня с московскими деятелями. Мне даже довелось побывать на знаменитом пленуме ЦК КПСС, когда Шеварднадзе объявил о заговоре черных полковников против зарождающегося демократического режима. Он демонстративно поставил портфель министра иностранных дел на трибуну и покинул зал. Члены политбюро растерялись. С торжествующим оскалом западные журналисты бросились к телефонам и факсам в фойе Дома советов. Они давили друг друга, опрокидывали стулья. Я был потрясен предательством Шеварднадзе.

Плакат Августовского путча. Противостояние между республиканским Правительством России и Правительством союзного государства СССР

Плакат Августовского путча.
Противостояние между республиканским Правительством России и Правительством союзного государства СССР

Развязка наступила в августе девяносто первого года. Люди потом шутили: «А где вы были 19 августа?» Я был в деревне на пьянке. В понедельник возвращался в город. Остановили менты с автоматами. Удивился: «Что случилось?» – «Не волнуйтесь». Проверили документы и автомобиль. Ничего не сказали. Догадался включить радио. Из обрывков информации понял: что-то происходит в Москве. Приехал, стал справляться. В телевизоре без устали прыгают лебеди, изредка появляется диктор Кириллов. Смутно, непонятно…

Вдруг какая-то пресс-конференция, желто-серый свет, на сцене мрачные тени, мутный Янаев. Танки утюжат мостовые, море москвичей у стен Белого дома, перевозбужденный Ельцин на танке взывает к бушующему народу. И все-таки ощущение какой-то постановки – вроде как водевиль, оперетка. В то же время защемило: этот спектакль может сломать всю жизнь. Мой старший товарищ, генерал, предупредил, чтобы я не занимал ничью сторону. Иначе придется стрелять в своих.

Жизнь нашей семьи действительно кардинально изменилась, будто следуя историческому контексту. Отец в последние годы жизни смирился с происходящим. Он как бы умирал вместе с советским государством – заболел в конце лета девяностого года, а умер в начале лета девяносто первого. Я пытался его убедить, что надо упираться, надо бороться за свою жизнь. Он соглашался, но ясно понимал, что пора уходить, и не боялся своей смерти. Меня он уже не учил жить, как в раннем детстве. Он видел, что я встал на ноги, что у меня жена, сын, работа, что я способен войти в новую реальность самостоятельно. Но о самом главном он мне сказал за день до кончины. Он попросил, чтобы мы с братом не теряли друг друга, чтобы мы жили рядом. Я дал ему слово. «Тогда я спокоен», – проговорил он на прощание.

Мой брат после службы на границе Киргизии и Китая женился на немке, и они поселились в Джезказгане, где жили родственники жены. Ее отец сорок лет проработал на шахте, а когда после развала Союза казахи стали вытеснять чужих, он надумал вернуться в Германию, на свою историческую родину. Непонятливые немцы, знакомясь с удивительной анкетой, недоумевали: «Почему вы так долго работали на шахте, вы, наверное, хотели ее купить?» Семья брата вначале перебралась на Южный Урал, в отчий дом, который я ему уступил, а потом тоже выехала в Германию. С мамой стала жить старшая дочь. Из-за бешеного национализма в Узбекистане ее семья была вынуждена покинуть любимые места.

В декабре девяносто первого был разыгран последний акт крушения империи – «Беловежская пуща». Горбачева вышвыривают за кулисы истории. Но и новые «лидеры» вызывают ощущение гадливости. Потеряна огромная территория – священное наследие предков. На полигоне Яворском на Украине тренируются американцы. А у нас на главных подмостках заиграли «младореформаторы». Егор и его команда завлабов опустили Россию. Оторванные от корней, ботаники были неспособны говорить на одном языке с русским народом.

Российское правительство оказалось в тотальной зависимости от западных покровителей. Помощь так называемых цивилизованных стран по устройству демократии и рыночных отношений в новой России обернулась для нее бездонной долговой ямой. Пышным цветом расцвела чеченская мафия. Группа идиотов во главе с Ельциным и Хасбулатовым устроила масштабную трагедию в октябре девяносто третьего. Власть отстрелялась по своим, подло подставив армию. Позже я узнал, что кровопролитие спровоцировали западные спецслужбы. Не случайно накануне развязки верхние этажи зданий на Краснопресненской набережной заняли иностранные телекомпании. В боевых действиях тайно участвовала третья сторона. Стрелять по людям начали с чердаков…

Русский вопрос и нерусский ответ

Я не испытывал никаких романтических чувств по поводу рыночных реформ. Не верил в разделение власти, незыблемость частной собственности, независимость СМИ. Власть в России не может разветвляться, собственность не может оставаться незыблемой, защищенной законом. Многие столетия империя управлялась единолично. А что за личность оказалась во главе страны – было очевидно. Я не собирался строить карьеру в такой среде, тем более рваться в столицу. Жил как жил. Старался обеспечить семью. Закупал ящиками тушенку, мешками – муку, сахар, крупу. Загодя договаривался с крестьянами о мясе, картофеле, капусте.

Конечно, я пытался укрепить собственное дело, но меня постоянно душили сомнения и страх – перед бандитами, ментами, мошенниками. В стране воцарились дикие порядки. Убивали за то, что не вернул долг, или не отдал свое кровное, или, наоборот, хотел что-то отнять. За то, что на кого-то работал или не хотел работать. За то, что занял новую должность в структурах власти или не хотел оставить свою. Убивали политиков и бизнесменов, бандитов и чиновников… Сам я никогда не покушался на чей-то бизнес, но свой пришлось отстаивать, и не раз. Мы с моим компаньоном наладили доставку в наш город грузов по заказам челноков. Бизнес получился весьма доходным. И партнер стал заявлять свои претензии на большую долю, хотя восемьдесят процентов первоначальных инвестиций внес я.

Однажды в наш офис ворвались омоновцы и стали всех избивать, кроме моего компаньона, который фактически направлял их действия, подсказывая, кого в первую очередь надо взять. Нас поставили к стене с поднятыми вверх руками. Я начал требовать объяснений и вызова прокурора. Меня стали избивать еще сильнее, повалили на пол, придушили, надели наручники и стали щелкать затвором пистолета у виска. Эти уроды ничем не отличались от бандитов. Я орал и требовал, чтобы они сняли свои бандитские маски.

Наконец, нас погрузили и отвезли в ОБГРП (отдел по борьбе с групповой и рецидивной преступностью). Там отказались давать объяснения, на каком основании произведено наше задержание. Меня просто били по почкам. Потом, как в кино, появился злой следователь, за ним добрый следователь. Такая довольно банальная история. Меня подвели к столу, выдвинули ящик, показали наган и предупредили: «Если не откажешься от своего бизнеса, то мы подловим тебя на дороге и подстрелим, а в твою руку вложим этот наган, из которого произведем выстрел в нашу машину, понял, скотина?»

И в это время входит начальник криминальной милиции и требует объяснений от своих подчиненных. Эти подонки растерялись, показывают на меня – это хулиган, он наезжает на добропорядочного бизнесмена. Начальник поворачивается ко мне и вдруг вспоминает: «Вы же были депутатом?» – «Да». – «Я вас помню». – «Я тоже вас помню, мы вместе гоняли лампасников в конце восьмидесятых». Тогда я работал на тракторном заводе и состоял в оперативной комсомольской дружине. Меня тут же освободили, но бизнес я все равно потерял. Моя милиция меня бережет: вначале посадит, потом стережет.

Реформы набирали силу. В декабре девяносто четвертого года смерть поставили на поток – так называемые федералы вошли в Чечню. Началась очередная гражданская война. С глубоким прискорбием я наблюдал, как тупо все делалось. Будто генералы, управлявшие боевыми действиями, только вышли из детского сада и играли в танки и пушки: пух-пух, вжи-вжи… Но жертвами оказались живые люди. А ведь Дудаев открыто угрожал устроить русским второй Афганистан. Он свое слово сдержал, а вот наше командование объединенной группировкой заново изобретало велосипед, как будто и не было десятилетнего опыта войны в Афганистане. Даже официальные потери были много больше, чем в Афгане за десять лет. Но кто у нас вообще считает убитых солдат, а тем более число жертв среди мирного населения?

Автоматчик из моего отделения побывал на первой чеченской, его, раненного, чудом вынесли из-под огня. Как лунь белый вернулся. Я его спросил: «Вася, тебе что, не хватило Афгана?» – «Ну не мог я смотреть, как нашим молокососам глотки режут! Кто-то ведь должен их научить мочить бандитов». Подлые аналитики и сегодня утверждают об уникальности бескровного распада гигантской Советской империи в конце ХХ века. Распад не закончился, он продолжается под саркофагом из ржавого металла. Мнимая стабильность есть накопление критической массы перед Чернобылем планетарного масштаба. Нашим детям и внукам мы оставляем зараженную территорию. Вырастут они людьми или превратятся в мутантов? Вот в чем «русский вопрос».

Продолжение следует…

 

Читайте:
Страницы книги «Жизнь людей»: Ротный

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

Читайте нас в Telegram


Присоединяйтесь к нам в Telegram