Бизнес и Культура

Шопенгауэр: О язычестве индустриального общества

 

●    ●    ●    ●    ●

Так, затронув в связи с характеристикой стихийной диалектики, свойственной философии Шопенгауэра, вопрос о переходе от царства слепой воли к царству разума, мы, в сущности, подошли к основному предмету нашего исследования – концепции человека в философии Шопенгауэра.

логика мифа обусловила то, что у Шопенгауэра человек предстал как существо родовое и внеисторическое. Тут есть природное, но нет социального; есть индивид, но нет суверенной личности; есть констатация воли к жизни, но отрицается смысл и радость этой жизни

Однако об этом речь пойдет специально во второй главе, здесь же ограничимся замечанием: логика мифа обусловила то, что у Шопенгауэра человек предстал как существо родовое и внеисторическое. Тут есть природное, но нет социального; есть индивид, но нет суверенной личности; есть констатация воли к жизни, но отрицается смысл и радость этой жизни.

В целом же антропология Шопенгауэра есть первоначальное и потому еще только отрицательное определение сущности человека. Но это, как уже сказано, предмет отдельного разговора, а пока вернемся к мифотворческому характеру шопенгауэровского учения в целом.

Как известно, Шопенгауэр – автор, в сущности, одной-единственной работы «Мир как воля и представление», первый том которой появился в 1818 г. Предшествовавшую ей диссертацию «О четверояком корне закона достаточного основания» (1813) сам Шопенгауэр рассматривал лишь как «пропедевтику» (введение) к своему главному сочинению. Появившийся в 1837 г. второй том его – это «Дополнения к первому тому».

Таковыми же, по сути дела, являются и все остальные работы Шопенгауэра: «О воле в природе» (1836), «О свободе воли» (1839), «Об основе морали» (1841), «Parerga und Paralipomena», куда в качестве одной из частей вошли ставшие весьма популярными «Афоризмы для усвоения житейской мудрости» (1851). Особняком стоит лишь одна работа естественнонаучного содержания «О зрении и цветах» (1816), написанная под непосредственным влиянием Гете, занимавшегося аналогичными проблемами.

Общепризнаны литературно-художественные достоинства текстов Шопенгауэра. На изящество его стиля обратил внимание еще Гете [См.: Чанышев А.А. Указ. соч. С. 7.]. Если закрыть глаза на ту почти площадную брань в адрес своих современников, то язык Шопенгауэра, действительно, нельзя не признать одним из лучших в философской беллетристике. Он представляет собой разительный контраст языку его великих соотечественников – Канта, Фихте, Гегеля.

heathenism-5

Величайшим художником немецкой прозы назвал Шопенгауэра Ф. Меринг – несмотря на то, что питал сильную антипатию к самой философии Шопенгауэра. А Виндельбанд – при всем своем критическом отношении к его учению – в оценке стилистических достоинств сочинений философа, пожалуй, «хватил чрез край». «Нет ни одного мыслителя в философской литературе всех народов, – писал Виндельбанд, – который умел бы формулировать философскую мысль с такой законченной ясностью, с такой конкретной красотой, как это мы видим у Шопенгауэра» [Цит. по: Быховский Б.Э. Указ. соч. С. 23.].

Впрочем, такая оценка, как говорится, «дело вкуса». Для кого-то «умопомрачительный», как выражался Шопенгауэр, язык Гегеля – высшая услада не только для ума, но и для внутреннего слуха. Более существенно другое. Сочинения Шопенгауэра, с точки зрения их литературной формы, представляют собой удивительный контраст не только современной и непосредственно предшествовавшей ему философской литературе Нового времени, с присущим ей почти математизированным изложением, но и христианской литературе раннего средневековья, о которой никак не скажешь, что она суха и заумна (чего стоит одна «Исповедь» Августина).

В самом деле, ранняя средневековая философская литература исповедальна, часто анонимна; именно ей присуща такая любопытная особенность, как псевдоавторство. В ней – бесконечные ссылки на авторитеты [См. об этом: Майоров Г.Г. Формирование средневековой философии. М., 1979. С. 3–17.]. А вот в сочинениях Шопенгауэра все совсем наоборот. Автор избегает личных откровений, хотя и нелицеприятен до неприличия, обнаруживает явные признаки мании величия и не признает никаких авторитетов. В лучшем случае он может милостиво признать за кем-то отдельные мысли, созвучные его собственным.

Редкое исключение составляют древнеиндийские памятники и отчасти сочинения Канта и Платона, к которым Шопенгауэр апеллирует достаточно часто. Но это не апелляция к авторитетам. Это была апелляция к вечному, которая никак не умаляла новаторства и величия автора – конечно, в его собственных глазах.

Высшим авторитетом для Шопенгауэра была даже не истина, как писал о себе в своем юношеском сочинении Кант, а он сам как живое воплощение этой истины.

В литературных памятниках древности Шопенгауэр усматривал объективацию вечного и вел диалог с их (по большей части, безымянными) авторами как равный с равными, ибо он и сам претендовал на выражение вечного, причем на такое выражение, которое, не уступая по своей глубине и значимости древнейшим памятникам, было бы еще и современным и даже ориентированным на будущие поколения читателей.

Высшим авторитетом для Шопенгауэра была даже не истина, как писал о себе в своем юношеском сочинении Кант, а он сам как живое воплощение этой истины.

●    ●    ●    ●    ●

heathenism-6

Сам строй сочинений Шопенгауэра удивительно напоминает древнейшие памятники человечества. Так же, как в древнекитайской классической «Книге перемен» (И-Цзин) или в древнеиндийских Ведах, в сочинениях Шопенгауэра можно было бы выделить самый первый слой, затем основной текст, более поздние наслоения в виде дополнений и, наконец, толкования, по объему превышающие основной текст, которые ориентированы не столько на постижение глубинных основ мироздания, сколько на «усвоение житейской мудрости».

В сущности, читатель может обращаться к тексту Шопенгауэра с любой его страницы, читать в какой угодно последовательности, ибо о какой бы частности ни шла речь в том или ином фрагменте, читатель непременно наткнется на формулировку основных принципов шопенгауэровской философии в целом. Почти в каждом фрагменте содержится конспективное изложение других частей.

Текст Шопенгауэра словно воплощает в себе структуру мира, где, как говорил Анаксагор, «все во всем». Здесь нет привычного для европейской культуры дискурса, системы, линейности. Здесь нет начала и конца. Есть круг.

Виндельбанд был бы прав, называя сочинения Шопенгауэра «блестящей мозаикой», если бы имел в виду не отсутствие в них привычного систематического изложения, а некую «суперсистемность», которая требует как бы одновременного всеохватывающего восприятия. В ХХ столетии можно было бы предложить иное образное сравнение: не мозаика, а голографическое изображение.

Текст Шопенгауэра словно воплощает в себе структуру мира, где, как говорил Анаксагор, «все во всем». Здесь нет привычного для европейской культуры дискурса, системы, линейности. Здесь нет начала и конца. Есть круг.

Все это создает определенные трудности для исследователей творчества Шопенгауэра. Насколько легко читается шопенгауэровский текст, настолько же трудно поддается он систематическому переложению, так как почти каждый фрагмент его сочинений – в буквальном и переносном смысле – «обо всем и ни о чем».

Шопенгауэр одновременно говорит о сущем и не-сущем, о бытии и ничто. Характеристика мира в целом тут неотделима от характеристики человека, и наоборот. Здесь «физиологичность» трактовки оборачивается мистицизмом, а тот, в свою очередь, предстает в строгих научно-философских формулировках.

Все это создает определенные трудности для исследователей творчества Шопенгауэра. Насколько легко читается шопенгауэровский текст, настолько же трудно поддается он систематическому переложению, так как почти каждый фрагмент его сочинений – в буквальном и переносном смысле – «обо всем и ни о чем».

Шопенгауэр одновременно говорит о сущем и не-сущем, о бытии и ничто. Характеристика мира в целом тут неотделима от характеристики человека, и наоборот. Здесь «физиологичность» трактовки оборачивается мистицизмом, а тот, в свою очередь, предстает в строгих научно-философских формулировках.

Поток бесчисленных примеров, исторических фактов, цитат на самых разных языках, образных сравнений и ассоциаций – все это, казалось бы, должно доносить до читателя основные идеи философа в их предельной полноте и ясности, а в результате эти идеи сплошь и рядом оказываются едва различимыми под грудой эмпирического материала.

То, что в древнейших памятниках, которые создавались веками, выглядит естественным и побуждает к специальному анализу структуры и фактологии текста, в сочинении, написанном в начале ХIХ в. одним человеком в относительно короткий срок, скорее способно вызвать улыбку или даже раздражение. Есть что-то забавное в том, что Шопенгауэр выступает одновременно в роли автора «прото-текста», создателя основной части и, наконец, комментатора собственных сочинений.

Вряд ли можно всерьез воспринимать и уверения Шопенгауэра в том, что уж если читать его труды, то непременно все, и обязательно от первой до последней строчки; что его необходимо читать и перечитывать, ибо нельзя понять начало, не узнав того, что в конце, и наоборот.

Или, например, пространные заявления философа о том, что он «не какой-нибудь многописака» и пишет только самое-самое необходимое, хотя собрание сочинений Шопенгауэра насчитывает 10 весьма увесистых томов. По этому поводу В.П. Преображенский заметил: «На самом деле никто, быть может, кроме Локка, не повторяется так часто, как Шопенгауэр, и при всех блестящих литературных достоинствах его сочинений, перечитывать их все – задача утомительная и, в сущности, бесполезная» [Преображенский В.П. Указ. соч. С. 174.].

И все же некоторые особенности литературной формы сочинений Шопенгауэра – это не только повод для шуток, но и предмет для серьезного анализа. Выросший в условиях европейской культуры Нового времени, с присущим ей рационально-дискурсивным стилем мышления и «линейной» письменностью, Шопенгауэр не мог не испытывать определенных трудностей в поисках адекватной формы изложения своего такого архаичного по своим принципам учения.

Оттого таким скучным и затянутым получилось у него предисловие к первому изданию главного сочинения, где он как раз и писал о том, как следует читать его книгу. Оттого и многочисленные повторы, о которых уже шла речь. И все же этот поиск адекватной литературной формы следует признать в общем и целом удавшимся, свидетельством чего является уникальная до сих пор популярность сочинений Шопенгауэра, причем не только среди профессиональных философов, но и самой широкой читающей публики.

Учение Шопенгауэра – это продукт своего времени, явление немецкой культуры начала ХIХ в. Поэтому понимание и адекватная оценка антропологии Шопенгауэра невозможны без решения вопроса о социально-исторической, в том числе и классовой обусловленности его философии в целом.

Какие бы аналогии мы ни обнаружили, сравнивая философию Шопенгауэра и древнейшие мировоззренческие системы (в первую очередь древнеиндийскую религию, которую Гегель называл «религией фантазии»), все же Шопенгауэр – это, конечно, не перевоплотившийся Кришна, который вдруг заговорил на немецком языке, являя обуржуазившимся европейцам ХIХ века древнюю истину о мире и человеке.

Учение Шопенгауэра – это продукт своего времени, явление немецкой культуры начала ХIХ в. Поэтому понимание и адекватная оценка антропологии Шопенгауэра невозможны без решения вопроса о социально-исторической, в том числе и классовой обусловленности его философии в целом.

Те аналогии с древнейшими мировоззренческими системами, о которых речь шла выше, касались принципов, логики, структуры и, в конечном счете, формы, а вовсе не содержания и, так сказать, «языковой плоти» сочинений Шопенгауэра; а последние целиком и полностью определялись теми конкретно-историческими условиями, в которых создавалось данное учение.

heathenism-7

Самое существенное, что характеризовало европейское общество того времени – это промышленный переворот, создавший материально-технологическую базу для классического капитализма, описанного в «Капитале» К. Маркса. Второе обстоятельство – оформление типично буржуазного государственно-политического устройства, которое, конечно же, порождало соответствующую ему идеологию.

Но именно потому, что в начале ХIХ в. (тем более, в Германии, отстававшей в своем экономическом и политическом развитии от Англии и Франции) социально-экономические, политические и идеологические формы бытия человека еще только обретали свою ясность, они могли быть выражены только в тех предельно обобщенных (мифологических, в сущности) понятиях и принципах, которые мы и обнаруживаем в философии Шопенгауэра.

«Новое всегда рядится в одежды старого», говорил Маркс. Так и философия Шопенгауэра была не столько возвращением к прошлому, сколько предвосхищением будущего, ростки которого уже содержало в себе современное философу настоящее. Шопенгауэр был хотя и гением, но сыном своего времени, который, однако, острее многих почувствовал, говоря словами Н. Бердяева, «боль и суету мира»; в том числе, добавим мы, того мира, который еще только нарождался.

«Новое всегда рядится в одежды старого», говорил Маркс. Так и философия Шопенгауэра была не столько возвращением к прошлому, сколько предвосхищением будущего, ростки которого уже содержало в себе современное философу настоящее.

И хотя нет таких критериев, которые позволили бы сколько-нибудь определенно установить корреляцию между характером и содержанием философии Шопенгауэра и теми конкретно-историческими условиями, в которых она возникла, все же есть смысл задаться некоторыми – риторическими, в сущности – вопросами.

Что такое шопенгауэровский субъект в качестве индивидуального воплощения воли с присущим ему эгоизмом? Не это ли основа основ капиталистического уклада? Отчего тут индивид при всем своем эгоизме растворен в бытии рода?

Не потому ли, что промышленное производство основано на высочайшей степени разделения труда и, соответственно, такой же степени унификации и зависимости людей друг от друга?

Европейская цивилизация, вступая в стадию классического капитализма, нуждалась в новом переосмыслении исходных принципов бытия человека, и она получила его, хотя поначалу и ужаснулась собственному отображению, которое давала философия Шопенгауэра, но со временем свыклась с ним и даже полюбила.

Почему в философии Шопенгауэра есть человек, но нет свободно самоопределяющейся личности? Не имеем ли мы тут предельную философскую констатацию того самоотчуждения личности в буржуазном обществе, о котором так страстно писал молодой Маркс? [См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 2. С. 39.]

Наконец, каким реалиям европейской цивилизации начала ХIХ в. соответствует утверждение Шопенгауэра о том, что мир объективируется благодаря представляющему его субъекту или, другими словами, что «мир есть мое представление»?

Не тому ли факту, что с наступлением индустриальной эпохи мир окончательно утрачивал свою первозданность и, действительно, оказывался миром опредмеченных посредством материальной практики мыслей и страстей человеческих?

Уже сама возможность постановки такого рода вопросов свидетельствует о том, сколь неслучайно появление в русле классической немецкой философии именно такого учения, каким оказалось учение Шопенгауэра.

Европейская цивилизация, вступая в стадию классического капитализма, нуждалась в новом переосмыслении исходных принципов бытия человека, и она получила его, хотя поначалу и ужаснулась собственному отображению, которое давала философия Шопенгауэра, но со временем свыклась с ним и даже полюбила.

Продолжение следует…

Текст: Александр Чупров
Иллюстрации: wikipedia.org

 

 

Нравится материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

 
 
 
 

Читайте нас в Telegram