Бизнес и Культура

Свободные диалоги. Диалог второй (ч. 1)

Ю.Ш. Мессианское начало по определению влечет за собой экономические издержки. Россия как метрополия могла бы «вампирить», высасывать соки из республик-колоний, а она, напротив, в той или иной степени являлась их донором. Политические и геополитические резоны оценивались выше, нежели экономические. Слепо уповая на лозунг «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно», строители коммунизма предпочитали не вникать в частности – в экономические категории типа «прибавочная стоимость», «рентабельность», «прибыль»…

Возможно, причиной неэффективности являлось как раз то, что дореволюционная Россия и Советский Союз обладали безмерными природными ресурсами. Отечественная экономика развивалась экстенсивно. Яркий пример – кампания по освоению целинных земель. Ну зачем искать способы повышения урожайности на обжитых территориях, в климатических зонах, благоприятных для земледелия? Коммунисты всегда исходили из того, что «в жизни всегда есть место подвигу» (к сожалению, не уму), поэтому – подавай нам пять центнеров с гектара в бескрайней казахской полупустыне. И неважно, какова себестоимость этого центнера зерна, поскольку «себестоимость» – категория не политическая.

У нас вообще главная экономическая забота была не эффективность промышленного или сельскохозяйственного производства, а освоение колоссальной территории и людских ресурсов. Тех же европейцев нужда заставляла «вытанцовывать» каждый клочок земли или, к примеру, угольную шахту, а нам это без надобности: испоганили одно место – пошли в другое. Но даже не драматизм, а трагизм ситуации в том, что, если природные ресурсы у нас еще окончательно не перевелись, то генофонд нации предельно истощен, быть может, даже необратимо.

Так что мы движемся к тому, что со временем некому и некем будет управлять. А вот что касается управления колониями, то я не могу прочувствовать истоки и время, когда Россия как метрополия стала превращаться в донора своих окраин. Как, где, на каком этапе сложилось, что Россия начинает не столько высасывать ресурсы из своих колоний, сколько вкладываться в них и более того – при этом еще оставаться должной?

А.Г. Если не начало, то особенно яркое проявление этого момента, может быть, как раз совпадает с некоторой либерализацией и приподнятием «железного занавеса» в хрущевские времена. В сталинскую эпоху внешняя торговля, внешние экономические связи значили мало. Покупное оборудование, технологии, зарубежные специалисты во времена индустриализации, ленд-лиз во время Великой Отечественной войны – все это, конечно, играло большую роль в создании промышленности, экономической мощи в целом, оборонной в первую очередь, но не было определяющим ни для объема и успеха индустриализации, ни для выигрыша в войне.

Это позволяло на какой-то коэффициент, больше единицы, умножить скорость движения, влияло на усиление процесса – но не более. Главной была опора на собственные силы (то же корейское «чучхе»). И никаких нефтедолларов при Сталине не было. Но уровень противостояния, достигнутый при Хрущеве, был таков, что Россия и ее сателлиты должны были оппонировать США и их сателлитам по всем параметрам. Противостояние амбициозно мыслилось не менее, как цивилизационным. Речь шла именно о соревновании систем.

Свой круг мы должны были удерживать за счет вливаний. У нас экономической, финансовой мощи не доставало. Мы не были в состоянии поддерживать не только сопоставимый материальный уровень жизни – мы по определению не могли поддерживать интеллектуальный, духовный диалог, мы были несостоятельны и в плане человеческих контактов, информационных обменов. Варились в собственном соку – и бульон не был наваристым.

В течение какого-то времени мы могли существовать в закрытой системе, могли развиваться, создали эту самую замкнутую самодостаточную имперскую экономику. У нас нами самими делалось действительно всё: от добычи всех видов полезных ископаемых, от производства всей сельхозпродукции для прокорма населения до безопасных спичек, турбин для ГЭС, межконтинентальных ракет, самолетов любого класса, оружия любого класса – ну всего, чего угодно…

В международном разделении труда наше участие было совершенно ничтожным. Так было до шестидесятых годов: мы построили самодостаточную экономику на рабском труде, в рамках жесткой политической системы – и дальше встал вопрос: для чего все это было сделано? Вот стоит посреди «планеты людей» эта исполинская фабрика, работает безостановочно, миллионы жизней были принесены в жертву, миллионы жизней были отданы добровольно, чтобы ее воздвигнуть, – где те невиданные, чудесные плоды, которые она произведет? При той цене, какая была заплачена, плоды должны были оказаться не менее, как волшебными, небывалыми. И не то чтобы их не было – были! Спутник, Гагарин, череда триумфов на Олимпиадах – и в этом же ряду «заря над Кубой»… Но это была гордость всех – а где же полнота жизни, где радость каждого?

Естественно, вопрос был поставлен в такой плоскости при либерализации режима после смерти Сталина – у нас у первых встал вопрос о «социализме с человеческим лицом». Испытанные потрясения были так велики, а достигнутые успехи казались столь обнадеживающими, что естественно напрашивались обещания близкого – рукой подать – осуществления самых невероятных ожиданий: «Партия торжественно заявляет: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Я пошел в первый класс в 1961 году, когда на ХХII съезде КПСС была принята новая Программа, апофеозом которой был этот лозунг, Сталина вынесли из Мавзолея, а в Праге демонтировали самый грандиозный из памятников Иосифу Грозному, сооружение которого энтузиасты чехи только-только успели завершить.

При Хрущеве началось строительство этих «хрущоб» – пятиэтажек, столь ныне презираемых (а со мной в одном классе училась девочка-отличница, семья которой в начале шестидесятых жила в землянке). Колхозники были освобождены от крепостной зависимости (пишу без кавычек), стали получать паспорта. В общем, делались попытки дать ответы на социальные, гуманитарные вопросы. Это было реальным отражением осознаваемой обществом и правителями проблемы: вот, такой-то военно-политической мощи мы достигли – а для чего?

А для того, чтобы наши люди жили свободнее, возвышеннее в духовном отношении, богаче в материальном отношении, чем люди наших конкурентов, те, кто живет в общественно-экономической формации, которую мы считаем более отсталой, предшествующей нашей формации в историческом процессе… Так?

И тут выяснилось, что для создания этого бронированного кулака, этой страны-крепости, этой замкнутой милитаризованной общественной структуры у нас сил хватало. А вот для ответа на вопрос «для чего это было сделано?» наших сил оказалось недостаточно. Было решено справиться с проблемой, завязав внешние экономические отношения, приподняв «железный занавес».

Но изначально советская экономика была нацелена на обеспечение вот этой внутренней собранности, защищенности, самодостаточности. Эти черты были нужны нам, но внешнему миру они были не нужны. Оказалось, что едва ли не всё, что мы можем дать на внешний рынок, для того чтобы привлечь дополнительные ресурсы, чтобы увеличить благосостояние, – это опять-таки сырье. Другого у нас просто ничего нет.

Ю.Ш. А на нет и суда нет. Мы были и остаемся не готовыми к сложным экономическим связям. Мы предпочитаем связи простые: мы, например, Японии отдаем лес, а взамен от нее получаем жевательную резинку, которую, естественно, жуем и, естественно, выплевываем. Такой вот незамысловатый бизнес-процесс. Что-то типа того, как когда-то в Новом Свете белые люди обменивали у индейцев водку на золото или меха. При подобном торговом обороте с Японией – наши крабы вместо их потертых автомобилей – мы приобретаем черты японской колонии.

Продолжение следует…

Читайте Первый диалог:
Свободные диалоги. Предисловие и часть первого диалога

Текст: Александр Глазырин и Юрий Шевелев
«Свободные диалоги»
Издательство «Диалог-холдинг», 2006

 

 

Понравился материал?
Помоги проекту «Бизнес и культура»!
Поддерживая сайт, вы помогаете нам оставаться независимыми.

Читайте нас в Telegram